Патриарх желал порадеть Русской православной церкви — и добился того, что не удалось даже Никону, тщетно возмущавшемуся властью светских чиновников над духовенством. Правда, низложенный «великий государь святейший патриарх» был непоследователен, клеймя Соборное уложение 1649 г. и Монастырский приказ, но широко используя светских чиновников в своей собственной администрации. Иоаким же был убежден, что мирские судьи не должны ни в чем нигде судить лиц духовного звания и управлять ими — с одной существенной, как увидим далее, оговоркой.

Большой собор в 1667 г. довольно решительно запретил «влачить священников и монахов в мирские судилища или судить их мирским людям» [284]. На деле, однако, как административный штат патриарха и архиереев был в значительной части светским, так и представители государственной власти мало считались с духовным саном, доходя в своих притязаниях до допроса священников о тайне исповеди (узаконенного только Петром I) [285].

Еще большую проблему для архиерейской власти представляла слабость внутренней иерархии Русской православной церкви, значительная часть которой оставалась в самоуправлении верующих. Митрополит Псковский Маркелл так живописал ужасное с его точки зрения и обычное для страны соотношение власти архиерея и церковных общин:

«Во Пскове и пригородах с уездами сто шестьдесят церквей, и над теми церквами архиереи воли не имеют, владеют мужики — а церкви все вотчинные — и теми вотчинами владеют, и себя помнят, и корыстуются сами, и архиерею непослушны, о чем указ пошлешь — не слушают и бесчестят… Они же кормчествуют церквами, на всякий год сговариваются со священниками на дешевую ругу, кто меньше руги возьмет; хотя которые попы пьяницы и бесчинники — тех и принимают, а добрым священникам отказывают и теми излишними доходами сами корыстуются. И о том старосты церковные небрегут, и от того архиерею великое преобидение и бесчестие, что церквами архиерей не владеет, а владеют мужики… а священники бедные и причетники у них, церковных старост, вместо рабов и говорить против них ни чего не смеют. [286]

Сам Никон махнул рукой на нищенствующее белое духовенство — и тем косвенно способствовал завоеванию его староверами, подкрепленному при Иоакиме карательными действиями, В самом деле: только крупные церковные корпорации могли рассчитывать на независимость от соседей–феодалов, поелику сами являлись крупными феодалами. Бесправие и бедность либо низводили попов и дьяконов в положение дворовых холопов, либо сближали с работными людьми и крестьянами, что было еще опасней для церковной власти «бунташного века» крестьянских войн и городских восстаний.

Патриарх Иоаким прекрасно понимал, что епархиальное управление вносит собственную немалую лепту в униженное нищетой и бесправием жалкое существование большинства российского духовенства. Что бы ни говорили об архипастыре позже многочисленные враги, он был далеко не глуп. Иоаким видел прямую связь между полюсами церковной жизни: 1) роскошью глав епархий и крупнейших монастырей, величавшихся друг перед другом золотом и парчой, драгоценным каменьем и шелками; каретами и присвоением себе несвойственных сану действии яра богослужении, и 2) крайней степенью падения значительной части чернецов и белого духовенства, особенно скитавшихся «меж двор» среди подонков общества.

Патриотическое отступление

Защитники российской «самобытности» спешат заметить в пои связи, что прямо–таки напрашивающиеся на перо примеры роскоши и разврата богатого русского духовенства — а равно пьянства и разврата нищих попов и монахов — не идут ни в какое сравнение с увековеченными литературой безобразиями священнослужителей западного христианства. Как обычно, различия здесь сильно преувеличены в связи с тем, что раскол Русской православной церкви, оставшийся в пределах государственных границ, не достиг той степени политической остроты, которая на Западе вылилась в религиозные войны, залившие католицизм и протестантизм реками крови и чернил.

Неистовое обличение пороков религиозных противников породило в Западной Европе столь мощную антиклерикальную литературу, что она должна была перерасти в обличение Церкви вообще и вылиться в воинствующий атеизм. Преступления против человечности и морали были не только совершены (причем Новое время оставило далеко позади «достижения» средневековья), но, рассмотренные в увеличительное стекло взаимных обвинении и растиражировынные печатным станком, стали неотъемлемой частью художественной литературы.

Русская литература и фольклор XVII в., при всей остроте отраженных ими противоречий, далеко не столь эффективно повлияли на сознание позднейших писателей, а через их труды — на читателей. Благодетельная завеса укрывает от общественного мнения многие обстоятельства жизни православного духовенства: и мы оставим ее на месте, ограничившись патриотическим замечанием, что и наши архиереи не лаптем щи хлебали, а равно корыстолюбивые пьяницы–попы вкупе с любвеобильными монахами по праву занимали в сознании современников то же самое место, что их западные собратья.

Впрочем, сами российские архипастыри в XVII в. неоднократно публично признавали, что духовные лица представляют явную угрозу целомудрию жен и мужей, отроков и отроковиц. Речь шла, как мы помним, отнюдь не только о безместных попах и монахах, предпочитавших оставить свои монастыри и бродить «меж двор». Личный секретарь самого Иоакима — знаменитый придворный литератор и поэт, Чудовский иеродиакон Карион Истомин — завел жену и детей на посаде, в связи с чем думал оставить монашество, но поддался на уговоры «старших товарищей» не менять status quo.

Воистину, духовенству Третьего Рима было столь же не чуждо все человеческое, что и церковнослужителям Рима Первого (хотя и отягощенного дополнительно поповским целибатом). Карион Истомин все–таки, как человек порядочный, имел в городе семейный дом. Зато духовник самого Алексея Михайловича протопоп Андрей Савинов буквально на глазах богомольного царя прелюбодействовал с «женкой», — как говорили позднее, содержанкой, — отбив оную последовательно у двух мужей, и успешно низвергал наивных, пытавшихся раскрыть государю глаза на эту срамоту: «многим мучения и казни исходатайствовал», а иных упек в ссылку.

Что же касается пьянства, то в XVII в. эта забава, вопреки распространенному мнению, была недоступна подавляющей части населения по причине дороговизны алкоголя, поддерживаемой государственной монополией и высокими пошлинами. Народ с завистью смотрел на монастыри, имевшие право беспошлинного изготовления хмельных напитков, и небезосновательно придерживался мнения, что монахи живут в этом раю не просыхая. Выражение «пьет, как монах» было, очевидно, общеевропейским.

Обделенные этой благодатью священники, дьяконы и церковные причетники как могли восполняли тяготы своего положения на свадьбах, крестинах и прочих праздниках, для которых народ варил облагаемое пошлиной хмельное, а также являлись завсегдатаями кабаков. Сам Иоаким с сожалением констатировал, что белое духовенство дерзает упиваться до бесчувствия, валяться пьяными по улицам, «бесстрашием, не протрезвись, служить божественную литургию и прочие службы, и от такого бесчинного пьянства в покаяние не приходить и не переставать» [287].