Я ухожу домой, падаю от усталости на диван, но быстро вскакиваю: ведь никто не знает, что готовые просфоры надо накрыть сырым полотенцем, чтобы они отпарились. Бегу опять в сторожку. Певчие все ушли на спевку, Гриша и дьякон показывают мне готовую продукцию наших трудов. Одни просфорочки подсохли и поджарились, стали как камушки. Другие вытянулись, как грибочки в лесу, а некоторые из них свернули набок свои головки. Совсем мало хорошеньких, пригодных для службы. «Ну, уж как сумели, первый блин всегда комом», — утешаем мы друг дружку.

Но надо было видеть радостные детские лица в Вербное воскресенье! В этот тёплый весенний день, когда толпа ребятишек вышла после обедни во двор храма, я раздала малышам наши неудавшиеся просфоры. Дети были голодными, поэтому с жадностью кушали наши свежие просфорочки. Никого не смущало поджаренное донышко или разросшаяся румяная шляпка просфоры. Дети делились друг с другом, угощали родителей, каждый брал сколько хотел. А «бунтовщики»-старушки укоризненно качали головами. В наш адрес неслись упрёки:

— Вот, мы берегли каждую горстку муки, а теперь видим такую расточительность! Это сколько же муки перепортила!

— Так что же никто из вас не пришёл нам помочь? Зачем вы бросили все дела на произвол судьбы? — говорила я в оправдание.

Вскоре отец Сергий съездил во Фрязино к одной «взбунтовавшейся» просфорне и с трудом уговорил её прийти и передать своё искусство кому-нибудь из нас. Иеродьякон Иероним и Ниночка (сопрано), помощница старосты, прошли у старушки «техминимум» и скоро научились сами печь просфоры.

А большие артосы в тот год помог мне дома в Москве испечь в электрической печке мой батюшка Владимир. У него и печать оказалась (наследство от матери), да и сам он не раз помогал своей родительнице месить и печь. Вспоминаю, что мать с сыном в те дни Страстной недели сорок лет назад посылали меня молиться об успехе их труда над артосами.

Донос и желанная свобода

Самым тяжёлым для меня в это время «казначейства» было то, что приходилось торговать свечами во время богослужений. Сердце-то моё продолжало быть отданным Богу, но в уме я считала рубли да копейки. На счетах я быстро считать не умела, часто писала на бумажке, вычисляя сдачу. Через час этой напряжённой работы я уставала и поручала торговлю кому попало из «аркадьевских». По благословению отца Аркадия мы прекращали торговлю на время литургии верных. На нас ворчали, но мы закрывали ящик и ставили вывеску: «Молчание! Совершается Таинство. На двадцать минут прекращены торговля и ответы на вопросы».

Собиралась очередь человек по тридцать-сорок, народ выражал неудовольствие. Но мы говорили: «Ничего, пусть постоят и помолятся. Не на торг пришли». Постепенно народ привыкал ждать, но вывеску мою каждый раз уничтожали, приходилось писать заново. Видно, не по душе кому-то был новый молитвенный порядок.

Больно мне было видеть и то, с какой злобой смотрели на меня прихожане, которые бывают в храме только на большие праздники и не знают, что происходит в церкви. Подходя к ящику, старушки шипели на меня: «Где Мария Петровна? Как вы смели её снять и заменить?! Она нам ремонт после пожара сделала!»

Невозможно мне было во время всенощной или обедни рассказывать кому бы то ни было о происшедших событиях. А женщины не унимались, я слышала такие речи: «Вам все денег мало? Зачем за ящик встали?» Или так: «Муж -священник у тебя, сыновья — тоже. Тебе надо с мужем быть, а не у нас за ящиком стоять!»

Мне приходилось все молча выслушивать, не обращая внимания на злобу прихожан. Иной причины, как жажда наживы, не просвещённые Духом люди себе не представляли, не понимали, зачем я очутилась за ящиком. А о послушании духовному начальству в те годы ни у кого и малейшего понятия не было.

Отец Димитрий Дудко, отец Михаил и отец Аркадий бросили первые семена на ниву долгого молчания. Требовалось время для развития ростков и плодов веры. А пока женщины писали на нас с Гришей донос в епархию. Что они писали — не знаю, но прежний актив церкви возмущался тем, как мы готовились к Пасхе: военный капитан-подводник с шестилетним сыном усердно убирались вокруг храма, они сколотили скамейки и столы, чтобы было на чем ставить куличи для освящения; мальчик шестнадцати лет торговал во дворе свечами, девочки украшали все кругом пушистыми ветвями вербы; полная беременная женщина мыла полы, зажигала лампады, муж её алтарничал, а крошечный их ребёнок носился по храму. Все это было не по нутру строгим старушкам, привыкшим держать хозяйство в своих руках, а теперь возмущавшимся весёлой «аркадьевской» молодёжью.