Я увидела эту древнюю, сгорбленную, маленькую старушку тоже у костра, готовившую пищу. Тут были и молодой мужчина с дочкой, подметавшие двор. Я сказала им:

— Мы не будем сейчас вас тревожить, мы идём на кладбище. А на обратном пути мы подойдём к почтённой матушке, попросим её молитв. И мы продолжили свой путь. Мы помолились у чтимых могилок, отдохнули в густой тени, освежились водой, покушали. Я думала: «Может, пришла пора мне в этой жизни расстаться с мужем? Может быть, мне надо уехать в монастырь куда-нибудь? Ну, если на то есть воля Божья, то Господь мне её откроет через святую подвижницу. Но сама я ничего спрашивать у неё не буду, ведь Володе и в голову не придёт что-либо подобное, это только мои мысли...»

Так идём мы мимо одинокого домика, никого уже у костра не видим. Я говорю Кате:

— Надо зайти, попрощаться, а то не стали б нас ждать. Я захожу за калитку. Молодой человек говорит мне:

— Матушка крепко спит. Жарко, она легла здесь на улице, на лавке.

— Так передайте ей, когда она отдохнёт, что москвичи ушли, только попросили молитв.

Не успела я произнести эти слова, как откуда-то справа, из-за сарайчика, ловко спрыгнула маленькая старушонка, схватила целое прясло деревянного забора и быстро подбежала с ним ко мне. Она поставила заборчик между мною и собою, вытащила откуда-то ещё такое же прясло и опять поставила его поперёк дорожки. Не глядя на меня, она бормотала себе под нос:

— Перегородить дорогу, перегородить!

Молодой человек с удивлением смотрел на юродивую. Он спросил:

— Что это вы делаете вдруг и так спешно, матушка? Курам, что ли?

Но матушка исчезла за углом. Однако я все поняла: Господь сказал прозорливой старушке, и она, как сумела, перегородила мне пути куда бы то ни было. Значит, нет мне пути в монашество, решила я.

А в прозорливости юродивой Алипии я не сомневалась. Она всегда Духом узнавала о приходе к ней советских властей, которые искали её. Но она убегала в чащу леса и там скрывалась. Так и не могли её взять, хоть она и нарушала закон — жила без паспорта...

Вернулась я к старичку своему и уже знала, что надо нам с ним доживать вместе век. Иной раз сидели мы с ним рядышком на диване его и говорили:

— Какое счастье нам быть вместе! Кажется, что ничего на свете лучше этого счастья не надо...

Да, хорошо тем, среди которых любовь, то есть Бог. Это мы порою чувствовали и вверяли Ему свои годы. Батюшка мой всегда был пессимист: он не ждал в этой жизни ничего хорошего, видно, помнил тяжёлое детство, когда пережил ужасные гонения на Церковь. Он помнил, как отняли у отца семьи лошадь, корову, отрезали землю; помнил голод, аресты, обыски, конфискацию имущества, слезы матери... Даже когда началась «перестройка», батюшка мой неодобрительно качал головой:

— Ненадолго это... А я не унывала:

— Да, все у нас временно, но и в радости поживём! А батюшка!

— Я — нет, я скоро умру... А я ему:

— Может быть, я — скорее. Смотри, какие ты службы выстаиваешь: в духоте, в жаре, часов по пять на ногах, не евши. Да у меня и десятой доли сил твоих нет. Ничего, нам недолго быть в разлуке — на том свете опять свидимся.

Вот так мы и утешались, а конец понемногу приближался.