В ясные морозные дни я любовалась деревьями и кустарником, покрытым инеем. Неудержимо тянуло писать красоту зимней природы. И я взялась за краски. Из-под моей кисти в ту зиму вышло несколько снежных пейзажей, а также небольших композиций на тему «Зимние грёзы». Я изображала детей, пришедших в лес за ёлочкой и поражённых удивительной картиной Рождества Христова, которую малыши представляли себе среди кустов, под ветвями ёлок, укутанных снегом. В причудливых снеговых буграх дети видели и овечек, и пастушков, и ясли с Младенцем. А над всем этим поднимался силуэт Богоматери, а над Ней — белые крылья парящих ангелов. Дети замерли от восторга, а на небе уже сияет звезда, вдали сельский храм и лес, солнечный розоватый закат озаряет окрестности.

Когда я такое изображаю, то душой переношусь на лоно природы, в доме меня будто нет. Необычайная тишина, царившая на улице в Гребневе зимой, тишина в доме; тишина сходила и на души наши, отражаясь в моем творчестве. Эти небольшие картины мои всем нравились, чему я, конечно, была рада. Поэтому я их к праздникам раздаривала нашим друзьям, оставляя себе лишь по одному образцу, которые повторяла в следующую зиму с некоторым изменением.

Но и иконы писала я в ту зиму: Владимирскую — два раза, дважды Иоанна Кронштадтского, Патриарха Тихона, митрополита Филарета (Дроздова).

Когда я сидела часами в своей комнате, а батюшка спал на первом этаже, то студенты могли спокойно заниматься. Длинный зимний вечер тянулся без конца, ребятам становилось скучно, особенно в те дни, когда они жили у нас по одному. То Алёша, то Слава заходили в мой кабинет, и у нас происходили длинные беседы. Алёша привёз в Гребнево гитару и старался забавлять меня своими песнями. Сначала я слушала их снисходительно, но чем более я их слушала, тем более они мне нравились. Многие из них соответствовали окружающей обстановке.

Стёкла в украшениях резных, Замер под сугробами погост, На верхушке стынущей сосны, Птичками таится стайка звёзд... Всё внимает Богу, не дыша...

Мягкий тенор Алешеньки нежно выводил слова. Мне было так отрадно слушать пение этого чистого юноши.

А со Славою я разбирала темы заданных ему сочинений. Этот юноша был робок и уверял меня, что не может писать ни проповедей, ни сочинений. Я вспомнила, как лет тридцать назад учила писать задания по истории музыки своего сына Серафима. Теперь я также брала в руки книги Славы, подчёркивала в них тексты, закладывала страницы, даже диктовала студенту предложения, связывавшие между собой абзацы. Самолюбие его наконец не выдержало, и он сказал:

— Я сам так могу...

— Наконец-то, — вздохнула я.

А то, бывало, придёт ко мне грустный и говорит:

— Не умею я выразить словами свои мысли.

Тогда я начинала задавать ему вопросы по теме, будто не соглашаясь, не понимая темы. С лавочка мне бойко объяснял, а я начинала с ним спорить. Он горячился, доказывал, а я с улыбкой говорила:

— Да я согласна с тобой. Я ведь только хотела послушать, как ты умеешь защищать своё мнение. Ты прекрасно говоришь! Вот теперь пойди и запиши сказанное тобою. Не бойся, сумеешь.

Приезжая через неделю, студент благодарил меня: