По свидетельству сестры Иоанны, мать Мария хотела вернуться на родину.
Нацисты предложили ему свободу при условии, что он не будет помогать евреям. Отец Димитрий, показав на Распятие на своем наперсном кресте, спросил: «А этого Еврея вы знаете?» Удар по лицу был ему ответом...[7]
* * *
В одном из писем отцу Александру — уже из 70-х годов — она писала, что, возможно, ее болезни — замена подвигов, которых она не совершала. Ее миновала участь друзей, погибших в концлагере — фашистском или советском, — или переживших годы заключения. А болезни — смолоду, с тридцати лет, глухота, к которой прибавилась с годами нарастающая слепота. Она умерла в возрасте 90 лет, на четвертый год полной слепоты. Иконы писала до последней возможности видеть, все укрупняя размеры досок, понимая, что ее ждет; она писала отцу Александру тогда: «Что ж! Нет смысла цепляться за невозможное. Буду руководствоваться Вашим давним советом — творить главную икону — т.е. образ души». И еще писала: «Надо, чтобы вся жизнь стала молитвой!» Они переписывались до самых ее последних дней, — за две недели до конца она продиктовала ему последнее письмо, в котором говорилось, что отвечать на него уже не нужно. «Прощайте!» — было в этом письме...
Собирая Царство Небесное здесь, на земле, — «кусочки Царствия Божия», как она выражалась, — она и жила в нем здесь, и являла его другим. Буквально как птица небесная — не заботясь — о пище, одежде. Она молилась, любила, дарила иконки — живя незаметно и сияя, невольно привлекая к себе многих людей — верующих, неверующих, стариков, студентов...
* * *
Здесь, на родине, — впрочем, жить в родном Петербурге ей не разрешили, — ее отправили в Ташкент, «как наименее пострадавший район за годы войны», такова была официальная формулировка, и в сущности это была ссылка, — о фресках пришлось забыть, — да и к иконам Ю. Н. вернулась после того, как годами расписывала вручную платки, зарабатывая на жизнь, заработав себе микроскопическую пенсию. К иконописи вернулась по настояниям своей парижской еще приятельницы, ученицы инока Григория Круга[8], — Елены Яковлевны Браславской, ставшей, по возвращении из эмиграции, женою Анатолия Васильевича Ведерникова[9]. Елена Яковлевна Ведерникова писала чудесные, светящиеся иконы (мне довелось однажды побывать у Ведерниковых в Плотникове переулке, и ее иконы сильно поразили меня), но при этом говаривала: «Я ремесленник, а вот Юленька — художник!»
Иконы Ю. Н. всегда писала бесплатно, и молитвенная память о человеке, которому икона предназначалась, сопровождала всю работу — начиная от заготовки доски. Отец Александр просил ее писать небольшие иконки для своих прихожан — очень у многих из нас в домах характерные «Спасы» Юлии Николаевны, или небольшие иконки с образами двух святых, имена которых носят хозяева дома, — и далеко не все знают, что эта домашняя икона, подаренная отцом Александром, — ее письма.
Это было тайное служение. Иконы она присылала отцу Александру по почте. Бывали и довольно большие, аналойного размера, — для новодеревенского храма. Приезжая летом в Москву, писала и здесь, выстраивая день так, чтобы утро было отдано работе, и лишь потом, во второй половине дня, были встречи. А видеться с нею хотели многие, и друзьям ее, у которых она жила здесь, приходилось выстраивать график свиданий, — все же Ю. Н., по ее глухоте, было удобнее беседовать с человеком наедине. Большею частью Ю. Н. гостила у С. Ю. Завадовской и ее мужа, В. А. Волкова — друзей еще по Ташкенту, (С. Ю. Завадовская, так же, как и она, вернулась из эмиграции); позднее они перебрались в Москву.
Это были чудесные посещения! Тебя встречали, проводили в комнату Ю. Н., откуда уходил, уже отговорив, еще кто-то незнакомый, из кухни слышна была жизнь семьи и друзей дома, и друзей Ю. Н., — и вот ты с нею, один на один, в тающих очертаниях теснящихся по комнате затейливых старых вещей, картин, где светящийся, одаривающий центр — она, с ее удивительным лицом и голосом, и это общение с привкусом вечности не поддается никакому описанию и потом вспоминанию, просто обморок — будто тебя окунули в свет. Вокруг нее происходили знакомства (она устраивала, например, знакомство неверующего физика с физиком верующим), давались поручения, шел телефонный перезвон, кому-то передавали книги, рукописи, самиздат, тамиздат, лекарства — и во всем, что ее касалось, царило «таинственное веселье», заряжая воздух дома, где она была гостем, двора, где она гуляла, — к ней стремились с радостью, в эту орбиту вовлекалось — по одному, общение было строго персональным — столько людей! Я знаю, что она многих привела ко Христу, привела в Церковь.
Встречи — это тоже было служением, для нее нелегким из-за болезни тройничного лицевого нерва — общение порою вызывало у нее приступы боли, которая утихала лишь несколько дней спустя.
Но главным ее миссионерством все же были иконы — даже для незнакомых людей, пусть и неверующих. Она считала, что главное в иконе — Присутствие, и оно дает больше, чем все разговоры.
* * *
На открытии выставки в Музее оказалось, что нас, связанных с «Юленькой», очень много, — а поскольку многие друг друга хорошо знали — или узнавали после того, как годами не встречались, — возникало почти домашнее ощущение восстановленного общения.