О.В. Надо прививать навык, не перегружая, но вовлекая ребенка в чтение. Может быть, читать вместе с ним, меняясь ролями: то родители читают, то дети. У родителей больше возможностей это сделать, чем у воспитателя или педагога. Мать может читать какое–то произведение, а какое–то место дать прочесть ребенку. Это поможет вовлечь его и в процесс чтения, и в слушание. Потом можно поговорить о прочитанном, не навязывая, конечно, а только если какое–то место задело. Надо порассуждать об этом месте, преподнести его как очень значимое — по мысли или по чувству.

И.Г. Но есть дети, которые отказываются даже от того, чтобы им читали. «Мы лучше будем смотреть телевизор!»

О.В. Бывают такие дети. Но не всегда надо идти на их поводу. Нужно искать выход, не прибегая к насилию. Надо найти такой способ, чтобы то, что им кажется скукой, стало очень интересным. А как это сделать — зависит от мастерства и творчества родителей.

У нас на трапезе после службы тоже бывает чтение, но для взрослых. То, что читается, воспринимается с живым интересом, с комментариями. Часто это превращается в цепь очень интересных свидетельств слушателей.

Опыт встречи с Писанием

И.Г. Как Вы впервые познакомились со Священным Писанием?

О.В. Это было в начале 60–х годов, примерно 1961 год. Я читал Евангелие регулярно, будучи еще некрещеным. Первое свое Евангелие я сохранил до сих пор даже с пометками мест, которые мне очень понравились. Я делал пометки карандашом. Оно сейчас хранится в алтаре. Полный текст Библии тогда был недоступен. В церкви, конечно, я слышал отрывки из Ветхого Завета, но не имел возможности приобрести. А потом уже я познакомился и с другими книгами Священного Писания.

И.Г. Что Вас больше всего поразило в Евангелии, когда Вы его первый раз читали?

О.В. Я нашел то, что искала моя душа.

И.Г. Вы сразу поверили тому, что все — правда?

О.В. Да, я чувствовал, что это правда. Особенно в сравнении с той ложью, которая была в жизни.

Я знал, что некоторые вещи я исполнить не могу, это очень трудно. Однажды в Троице–Сергиевой Лавре я попал на исповедь (не потому, что хотел исповедываться, а просто там вышел священник на исповедь и перечислял грехи). Тогда я не вместил этого: отречься от того, от другого. Он говорил это через Евангелие, но, может быть, от того, как он говорил — напористо, запутанно, слишком морализировал, — прозвучал о это так, что не расположило к покаянию, а произвело обратную реакцию. Я думал: «В таком случае, надо быть камнем!» Мне тогда показалось, что отречься от себя — это потерять личность.

Но потом я воспринимал по–другому то, что слышал, уже исходя из опыта, который появился. Я понял, что так и должно быть: отречься от себя означает отречься от самости, самолюбия, себялюбия. А смещение тогда, в Лавре, произошло, наверное, от того, что я еще эти вещи не продумал, еще не было такого опыта.