И.Г. Отец Виктор, а ведь, насколько мне известно, современные учебники православной культуры вообще не упоминают о красоте в японской культуре, впрочем, как и о самой Японии. Как Вы думаете, надо ли знакомить детей, входящих в Церковь, с другими культурами — например, с японской?

О.В. Обязательно надо. Когда я видел эти произведения, то поражала их лаконичность, легкость. За этим стоит школа. Чтобы достичь этой предельной свободы в творчестве, их учат очень серьезно и много. Я имею в виду и техническую сторону. Глядя на шелковые свитки — какэмоно — ты удивляешься, как легко это сделано, как свободно, как какой–то танец руки.

Вы помните, наверное, этот знаменитый случай, когда японскому художнику человек заказал для ниши своего дома такой свиток, на котором надо было изобразить петуха. Он заплатил деньги. Приходит через три дня — заказ не готов. Художник извиняется, говорит:

- Придите еще через два дня.

Тот приходит — заказ опять не готов. Он разгневался, и художнику ничего не оставалось делать, как взять свиток белого шелка, развернуть его, достать черную тушь, кисть. Танец руки, о котором я говорил, и — петух готов. Художник отдает заказчику. Тот возмутился. Художник спрашивает:

- А что, вам не нравится?

Заказчик восклицает:

- Нет, все хорошо, но я вам такие деньги заплатил, а тут работы на пять минут!

Тогда художник подходит к шкафам, открывает дверцы. Оттуда падают горы рулонов, штудий, на которых то гребешок петуха изображен, то — шпора, то — крыло. Чтобы достичь этой свободы, нужно тщательно отрабатывать каждый штрих. В японской школе очень хорошо учат искусству рисования, искусству версификации. Этому можно было бы и нам поучиться. Тогда не было бы псевдопоэтов. Не стал бы каждый виршеплет утверждать, что он — поэт. На фоне, когда все умеют писать стихи, обнаружится самый лучший поэт.

И.Г. Японская культура традиционно считается языческой, никак не связанной не только с христианством, но даже с монотеизмом. Однако в ней есть что–то удивительное. Один человек однажды замечательно сказал, что японская живопись — это тоже икона. Только если православная икона изображает горний мир как бы через глаза человека, то японская картина — это мир, каким его видит Бог.

О.В. Это верно, потому что тот мир, который изображают лучшие японские художники, располагает к созерцанию. Когда мы предстоим пред Богом, то входим в это состояние созерцания, покоя. В японских картинах исчезает «Я» художника. Европейские художники свое «Я» обязательно покажут, а здесь «Я» исчезает.

В японском театре Кабуки не играют женщины. Одежды актеров–мужчин, играющие женские роли, очень сложные, это кимоно разных форм. В них очень легко, повернувшись, запутаться, нарушить гармонию вида. Поэтому на сцене вместе с актерами находится помощник, одетый в черные одежды. Он внимательно следит за происходящим. Как только актеру нужна помощь, он как молния бросается к нему, быстро поправляет одежду и летит в угол, закрывает лицо и словно превращается в тень. Его нет, он устраняется.

Картину японского художника смотришь в свободе, тебе ничто не мешает. Это похоже на созерцание океана, когда ты стоишь перед его великим простором. Ты видишь эту стихию в первозданном виде.