Да-да, есть, но беда в том, что их много, и они друг другу противоречат. Людям хочется упростить сложное до степени элементарного, исходя из разных предпосылок: расовых, классовых, идеологических. Все-то им кажется, что до прозрачной понятности — один шаг. А ведь это совсем не так. И кто-то склоняется к одним ответам, кто-то пленяется другими, но неметь от ужаса должны все, а вопрос имеет право оставаться. И поскольку вопрос остается, французы снимают фильмы про Жанну.

Дилленс Адольф Александр. Пленение Жанны д’Арк Черно-белому и немому шедевру Дрейера посвящается

Жанна обречена. Именем Бога ей предлагают отказаться то того, что она всецело жила для Него, для Бога. Ей нужно «всего лишь» сказать, что она — «сосуд диавола», и дальше жить, как будто после этого можно «просто дальше жить».

Если права она, то не прав весь суд и все высшее духовенство. Не правы монахи, богословы, епископы. Они не просто не правы в чем-то извинительном и непринципиальном. Они тогда тотально не правы. И Духа Святого от духа лжи отличить не могут, и святость — от одержимости.

И кому же тогда они все служат, если Жанна права? Поэтому она обречена.

У Жанны нет никакого житейского опыта. Только жизнь в деревне, только религиозные порывы, голоса, видения, и потом — вихрь событий. Дерзость, смелость, уверенность в победе. Нервная взвинченность походов и сражений. Удачи. Поражения. Плен. Стоп — теперь она опять одна. Она маленькая как девочка, и всеми брошена, и величие снято с нее вместе с доспехами, а против нее ведут тяжбу одетые в мантии и сутаны мужчины. Много мужчин. И Жанна обречена.

Понимала ли она, что настоящий выход из каземата для нее возможен только на небо и только в огне и дыме? Видимо, понимала, но не сразу. Сначала она смотрела на своих судей (читай «убийц») с благоговением верующего человека. Она видела Михаила Архангела. Так почему бы ей не смотреть на монсеньора как на архангела (ведь он мужчина и в священном сане), и почему бы монсеньору не верить, что это был именно Михаил, а не кто иной? Но судьи сыплют вопросами о внешнем виде Михаила, о длине волос, о поле и возрасте, как будто не знают, что Ангелы бесполы и юны, как будто не читали и не слышали о подобных явлениях.

— Что я плохого им сделала? Верят ли они вообще в Бога? Что я могу против такого количества умных людей, я, не умеющая даже читать?

Бедная девочка. Мысль о том, что тебе отсюда не выбраться, будет заползать тебе в душу медленно, но неуклонно. Они не выпустят тебя. Ты — камушек, попавший между зубцами большого механизма. Ты мешаешь им двигаться и жить. Или тебя вынут, или перемелют. Перемелют в огне или вынут, принудив к отречению. В любом случае это — смерть.

О, они верят в Господа и Его святых! Но они знают, что недостойны лично видеть святых. Поэтому они хотят, чтобы все были недостойны таких видений. А ты, наивная, говоришь, что видела Михаила и Екатерину. Кого ты еще, говоришь, видела? Маргариту? Ну-ну. Что же толку тогда во всех их знаниях и титулах да в холоде тонзур, если ты, неграмотная, видела святых, а они — нет, и никогда не увидят? Понимаешь, почему ты обречена?

— Но что же делать? Ведь крест не выбирают, и надо идти, куда Господь велит. И я шла, а Он привел меня сюда — в руки людей, которые меня ни за что не выпустят. Неужели это угодно моему Господу? Господи, где Ты? Мне так страшно и тяжело. Мне до тошноты страшно...

Бог слышит, Жанна, но не спешит отвечать. Будь у твоих судей дети, они видели бы в тебе дочь, не более. Они пожалели бы тебя как заблудившегося ребенка. Но, как на зло, все они несут на плечах железный обет. Обет безбрачия. Ты для них не дочь, а сосуд сатанинских козней, и само девство твое они поставят под сомнение, и «бедной девочкой» тебя не назовут даже в мыслях. Для них ты

— Жанна, дерзкая еретичка, осмелившаяся спорить со всей Церковью.

Тебя не могут видеть англичане. Не могут видеть живой и жаждут видеть мертвой. А Церковь везде одна — и в Англии, и во Франции. Англичане побеждают, значит, Бог на их стороне, и Церковь привыкла к покорности. Она сожжет ту, которая неугодна победителям. Сожжет, даже не сомневайся. Нет национальных государств. Знала бы ты, не умеющая читать, что еще очень долго не будет национальных государств, и твоя любовь к Франции и к славе ее королей будет уязвима, как ересь.