Читателям, интересующимся духовной литературой, давно уже известны слова или беседы преп. Симеона Нового Бо­гослова, переведенные на русский язык епископом Феофаном и изданные в двух выпусках Афонским Пантелеимоновым монастырем; между тем гимны преп. Симеона доселе оставались у нас непереведенными и неизвестными. В греческом издании творений Симеона Нового Богослова слова и главы, которые именно все сполна и переведены еп. Феофаном, составляют первую часть книги; во второй же значительно меньшей части помещены гимны преп. Си­меона, написанные в поэтической, стихотворной форме. Настоящий перевод и имеет целью дать возможность русским читателям ознакомиться с этим, другим родом произведений преп. Симеона Нового Богослова—его Боже­ственными гимнами, не менее интересными и примечатель­ными, чем изданные ранее в русском переводе слова св. Отца.

Подлинность гимнов преп. Симеона доказывается из жития его, из древних рукописей и на основании тожде­ства идей, заключающихся в словах Симеона и в гимнах.

В житии преп. Симеона Нового Богослова, написанном учеником его Никитой Стифатом, неоднократно говорится, что Симеон, занимаясь писательством, слагал исполнен­ные любви Божественные гимны, составлял экзегетические, катехизические и другие слова, писал аскетические главы, послания и пр. В разных библиотеках существует немало рукописных кодексов 12, 13, 14 и позднейших веков, в которых или особо или наряду со словами Симеона помещаются и Божественные гимны, надписанные именем преп. Симеона, игумена монастыря св. Маманта, или Нового Богослова. Сличение содержания гимнов и слов Симеона показывает, что в них развива­ются одни и те же как общие или основные, так и частные идеи. К первым должно быть отнесено учение Симеона о Боге, как свете, являющемся верующему в непосредственном созерцании, и его учение о том, что для спасения необходимо еще здесь на земле воспринять внутрь царствие Божие— благодать Св. Духа и опытно познать и ощутить ее умом и чувством. Кроме этих главных идей, слова и гимны Симеона совпадают и в некоторых частных пунктах, именно в учении о непостижимости Божества, о человеке, как образе Божием, о будущем суде, о плаче и слезах и пр. (особенно слово 45 и гимн 58; слова 60—61 и 34 гимн; 89 слово и гимны: 2, 17, 46 и 51; слова: 86, 90—92 и гимны: 3, 32, 40 и пр.).

Хотя в словах и гимнах преп. Симеона содержится одно и то же учение, но между ними однако замечается и немалая разница. Слова Симеона представляют собой по преимуществу беседы или поучения, составленные для народа или для одних монахов и большей частью, вероятно, произнесенные в храме; тогда как гимны суть не что иное, как келейные записки или дневники Симеона, в которых он описывал свои видения и созерцания и. изливал чувства любви, благоговения и благодарности к Богу. Слова Симеона излагают его учение, его богословские и аскетические взгляды; гимны же изображают нам самую душу Симеона, ее чувства и переживания. Поэтому гимны преп. Симеона наиболее характерны не для его богословской си­стемы, не для его учения, а для личности Симеона, для его настроения, для его мистики. Гимны Симеона Нового Богослова вскрывают перед нами как бы ту лабораторию, в которой изготовлены и сложились глубокие и оригинальные взгляды этого св. Отца.

Чистосердечное исповедание своих грехопадений и немо­щей, описание необычайных созерцаний и откровений, каких сподобился Симеон, и благодарение Богу за воспринятые от Него дары и благодеяния—таково общее содержание гимнов преп. Симеона. Являясь лирическим излиянием религиозных чувств св. Отца, почти всякий гимн Симеона начинается обращением к Богу и имеет форму благоговейного размышления или беседы души с Богом, в которой преп.

Четыре гимна, помещенные в греческом издании в конце (52-й, 53, 54 и 55), могут быть названы молитвами в тесном смысле; две последние из них получили у нас и у греков даже обще-церков­ное употребление, как лишенные специально биографических черт своего автора и образцовые по силе и глубине чувства.

Помимо такого общего характера и содержания, в гимнах преп. Симеона можно различать и некоторые частные элементы: богословско-догматический, нравственно-аскетический и историко-биографический. Так в некоторых гимнах св. Отец затрагивает темы догматического или вообще богословского характера, трактуя, например, о непостижи­мости Божества (41 и 42 гимн), о св. Троицк (36, 45 и др. гимны), о Божественном свете и его действиях (40 и 37 гимн), о творении миpa (44 гимн), об образе Божием в человеке (34 и 43 гимн), о крещении, причащении и священстве (3, 9, 30 и 38 гимны), о страшном суде, воскресении и будущей жизни (42, 46 и 27 гимны) и пр. Сравнительно немногие гимны представляют нравственные предписания об­щего характера—для всех верующих, или частного—для монахов (таковы гимны: 13, 18—20 и 33). Есть гимны, имеющие и историческую ценность: в одном, например, из гимнов (50-м) преп. Симеон дает подробную характери­стику разных классов современного ему общества, особенно высшего и низшего духовенства, в другом гимне (37-м) рисует духовный облик своего старца, Симеона Благоговейного или Студита. Наконец, есть гимны, в которых за­ключаются указания на некоторые факты из жизни самого Симеона Нового Богослова (см. 26-й, 30, 32, 35, 53 и др. гимны). В этом случае особенно примечателен 39 гимн, где преп. Симеон говорит об отношении к нему роди­телей, братьев и знакомых и о дивном водительстве Промысла Божия в его жизни. Впрочем внешнего, фактического материала для биографии преп. Симеона в гим­нах сообщается весьма мало, черты же и события, касающиеся внутренней жизни Симеона, рассеяны едва ли не по всем гимнам.

Это именно и является, можно сказать, общей основой, общим фоном или канвой для всех гимнов Симеона, т. е. то, что все они изображают внутреннюю жизнь св. Отца, его переживания, мысли, чувства, видения, созерцания и откровения, то, что продумано, прочувствовано, выстрадано, увидено и дознано им на непосредственном, живом и постоянном опыте. В гимнах преп. Симеона нет и тени чего-либо искусственного, выдуманного, сочиненного или сказанного для прикрасы; все его слова идут прямо из души, от сердца и вскрывают, насколько возможно, его сокровенную жизнь в Боге, высоту и глубину его мистических переживаний. Гимны Симеона суть плод самого непосредственного духовного опыта, плод живейшего религиозного чувства и чистого, святого вдохновения.

Созерцая Бога то вне себя, как пресладкий Божествен­ный свет, то внутри себя, как незаходимое солнце, не­посредственно беседуя с Богом, как друг с другом, и получая от Него откровения чрез Духа Святого, отделяясь от видимого миpa и становясь на грани настоящего и будущего (особенно гимны: 1, 2, 4, 6, 13, 21, 39, 46 и др), восхищаемый на небеса, в рай и бывая вне тела, горя внутри пламенем Божественной любви и слыша, наконец, в глубине души повелительный голос записать и поведать о своих дивных созерцаниях и откровениях, преп. Симеон невольно брался за перо и в поэтической, вдохновенной формe излагал свои мысли, чувства и высокие переживания. Необычайность созерцаний, сила чувства и полнота счастья и блаженства в Боге не давали Симеону возможности молчать и заставляли писать. „И хотел я, говорит он, молчать (о если бы я мог!), но страшное чудо возбуждает сердце мое и отверзает оскверненные уста мои. Говорить и писать даже и не хотящего меня заставляет Тот, Кто воссиял ныне в моем мрачном сердце, Кто показал мне дивные дела, которых не видели очи, Кто снисшел в меня" (27 гимн) и пр. „Внутри меня, пишет Симеон в другом гимне, горит как бы огонь, и я не могу молчать, не вынося великого бремени даров Твоих. Ты, сотворивший птиц, щебечущих раз­ными голосами, даруй, просит далее св. Отец, и мне не­достойному слово, дабы всем письменно и не письменно поведал я о том, что Ты соделал на мне по беспредельной милости и по одному человеколюбию Твоему. Ибо превыше ума, страшно и велико то, что подал Ты мне страннику, неученому, нищему" (39 гимн) и пр. Вообще преп. Симеон неодно­кратно заявляет в гимнах, что он не может выносить молчания и предать забвению то, что ежедневно и ежечасно в нем видится и совершается (гимны: 8, 21, 32 и 56). Если так, то на гимны преп. Симеона нельзя смотреть как на одно лишь свобод­ное поэтическое творчество писателя; в них нужно видеть нечто большее. Сам преп. Симеон дар „петь... гимны, новые вместе и древние, Божественные и сокровенные", сознавал в себе, как благодатный дар новых языков, (49 гимн) т. е. он видел в этом даре нечто подобное древним первохристианским глоссолалиям. Поэтому Симеон смотрел на себя, лишь как на орудие, и свое духовное дарование не считал чем-либо особенным. „Уста мои, Сло­ве, пишет он, говорят то, чему научен я, равно и гимны и молитвы я воспеваю те, которые давно уже написаны приявшими Духа Твоего Святого" (9 гимн).

Преп. Симеон хотел поведать в гимнах о дивных делах милости и благости Божией, явленных в нем и на нем, несмотря на всю его греховность и недостоинство. С полной откровенностью, не щадя своего самолюбия, св. Отец обнажает в гимнах все свои духовные немощи и страсти, прошлые и настоящие, грехи делом и мыслью, беспощадно бичуя и окаявая себя за них (гимны: 2, 8, 31, 36, 39 и др). С другой стороны, он совершенно неприкровенно описывает и те видения и откровения, каких он сподоблялся от Бога, и ту славу и обожение, которых удостоился по благодати Божией (особенно гимны: 1, 7, 27, 28, 32, 40, 58 и др). Представляя зрелище души, то кающейся и сокрушающейся о своих падениях, то возвещающей всем дивные милости и благодеяния Божии, гимны преп. Симеона являются как бы его автобиографическими записками, и в этом отношении их можно сравнить лишь с „Исповедью" бл. Августина, которая написана последним также с целью исповедания грехов своих и прославления Бога и является, с одной стороны, как бы публичным покаянием Августина, а с другой—гимном хвалы и благодарения Богу за его обращение. Гимны преп. Симеона это тоже исповедь души, только написанная не в такой форме, не в форме последовательной автобиографии, а в форме отрывочных диалогов, молитв и размышлений. То и дру­гое произведение дают истории двух душ, проникнутых глубочайшим сознанием своей греховной испорченности и порочности, воодушевленных благоговейными чувствами любви и благодарности к Богу и исповедующихся как бы перед лицом и в присутствии Самого Бога. „Исповедь" бл. Августина это—неподражаемое и бессмертное произведе­ние по силе веры и необычайной искренности и глубине чувства. Однако, если иметь в виду те идеи и чувства, которые запечатлены преп. Симеоном в его гимнах, то их должно поставить даже выше „Исповеди" Августина.

Августин—муж великой веры; он живет верою и надеждою и преисполнен любви к Богу, как своему Творцу и благодетелю, как к небесному Отцу, Который озарил его светом Своего познания и, после многолетнего рабства страстям, из тьмы греховной призвал в этот чудный Свой свет. Но преп. Симеон стоит выше Августина: он превзошел не только чин веры и надежды, не только рабский страх, но и сыновнюю любовь к Богу. Не созерцая только пред очами Божественный Свет, но и имея Его внутри своего сердца, как неизреченное сокро­вище, как всего Творца и Царя миpa и самое царство не­бесное, он недоумевает, во что ему еще верить и на что еще надеяться (гимны: 2, 21, 39, 53 и др). Пpen. Симеон любит Бога не потому только, что он познал Его и чувствует сыновнюю лю­бовь и благодарность к Нему, но и потому, что он непосредственно созерцает пред собою Его неизъяснимую кра­соту. „Не видите ли, друзья, восклицает Симеон, каков и сколь прекрасен Владыка! О не смежайте очей ума, взирая на землю!" (20 гимн) и пр. Душа преп. Симеона, как не­веста, уязвлена любовью к своему Божественному Жениху — Христу и, не будучи в состоянии всецело узреть и удер­жать Его, истаивает от скорби и любви к Нему и ни­когда не может успокоиться в поисках Возлюбленного своего, насладиться созерцанием красоты Его и насытиться любовью к Нему, любя Его не мерой любви доступной че­ловеку, но превысшеестественной любовью (гимны: 7, 21, 22, 41, 49, 52 и др). Преп. Симеон стоит гораздо ближе к Богу, нежели Августин: он не только созерцает Бога, но и имеет Его в сердце и собеседует с ним, как друг с другом, и получает от Него откровение неизреченных таинств (гимны: 6, 37, 39, 46 и др.). Августина поражает величие Творца, Его превосходство над тварями, как неизменяемого и вечного Бытия над бытием условным, временным и смертным, и это сознание неизмеримого превосходства Творца отделяет Августина от Бога почти непроходимой гранью. И преп. Симеон сознает это превосходство Творца над тварями, но его поражает не столько неизменяемость и вечность Божества, сколько Его непостижимость, неуловимость и неизреченность. Идя в богопознании еще далее Августина, он видит, что Бо­жество превышает представление не только человеческое, но и невещественных умов, что Оно превыше даже самой сущности, как пресущественное, и что самое уже бытие Его непостижимо для тварей, как несозданное (особенно гимны: 16, 36, 37, 42, 47, 52). Однако Симе­он, несмотря на это и сознавая притом гораздо глубже Августина свою греховность и испорченность, настолько глубоко, что считает себя хуже не только всех людей, но и всех животных и даже бесов (гимны: 2, 31, 39), несмотря на все это, преп. Симеон но благодати Божьей видит себя превознесенным на высоту величия, созерцает себя в непо­средственной близости к Творцу, как бы другим Ангелом, сыном Божиим, другом и братом Христовым и Бо­гом по благодати и усыновлению (гимны: 31, 39, 49 и др). Видя всего себя обженным, украшенным и во всех своих членах блистающим Божественной славой, Симеон исполняется страхом и благоговением к себе самому (28 гимн) и с дерзновением говорить: „Мы делаемся членами Христовыми, а Христос нашими членами. И рука у меня несчастнейшего и нога моя—Хри­стос. Я же жалкий—и рука Христова и нога Христова. Я двигаю рукой, и рука моя весь Христос... двигаю ногой, и вот она блистает, как и Он" (гимн 58.). Августин далеко не поднялся до такой высоты, и вообще в, его „Исповеди" и речи о тех высоких созерцаниях и о том обожении, каких сподобился преп. Симеон.

В конце концов об „Исповеди" бл. Августина и о Божественных гимнах преп. Симеона должно сказать, что автобиография западного учителя превосходит характери­зуемое произведение восточного Отца своей стройностью и, пожалуй, литературным изяществом (хотя и гимны преп. Симеона далеко не лишены своего рода поэтической красоты), но силой религиозного чувства, глубиной смирения и высотой своих созерцаний и обожения, изображенных в гимнах, преп. Симеон далеко превосходит бл. Августина в его „Исповеди". В последнем произведении нарисован, можно сказать, тот идеал святости, до которого могло когда-либо достигнуть западное христианство; тогда как в Божественных гимнах преп. Симеона Нового Богослова дан еще более высокий идеал святости, свойственный и сродный нашему восточному Православию. Августин, каким он представляется по его „Исповеди", это—человек бесспорно святой, мыслящий, говорящий и живущий вполне по-христиански, но все же еще не отрешившийся совершенно от земного мудрования и не свобод­ный от уз плоти. Преп. же Симеон—не только святой, но и во плоти небожитель, едва касающийся стопами земли, умом же и сердцем витающий в небесах; это небесный че­ловек и земной Ангел, не только отрешившийся от всякого плотского мудрования, но и от земных мыслей и чувств, не удерживаемый по временам даже и узами плоти, не только освятившийся душою, но и обожившийся телом. У Августина, при всей нравственной безупречности его духовного облика, мы видим еще весьма много сродного нам: земного, вещественного, плотяного, человеческого; тогда как преп. Симеон поражает нас своей отрешенностью от миpa, от всего земного и человеческого, своей одухотворенностью и недосягаемой, как кажется нам, высотой со­вершенства.

Об „Исповеди" бл. Августина много написано и сказано одобрительного и похвального не только на западе, но и у нас в России. О Божественных же гимнах преп. Симе­она Нового Богослова никто почти ничего не сказал и не написал, и не только у нас, но и на западе. Алляций находит в гимнах преп. Симеона особенное благочестие, пышные цветы, которыми душа-невеста желает украситься, и благоухания, превосходящие всякие ароматы; о Боге в них говорится, по его словам, не только назидательно, но и усладительно, хотя нередко более в исступлении. „Увлекательные гимны (Симеона), в которых он изобразил свои стремления и свое счастье, пишет Голль, по своей непосредственной силе далеко превосходят все, что когда-либо произвела греческая христианская поэзия". Вот почти и все, что можно найти о гимнах преп. Симеона в западной литературе. Но к характеристике их сказать этого было бы слишком мало. Для того, чтобы лучше оттенить содержание и достоинства Божественных гимнов преп. Симеона, мы пытались сравнить их с замечательнейшей во всей мировой литературе автобиографией—„Исповедью" бл. Августина. Но преп. Симеон дает в гимнах не автобиографию своего земного существования, а скорее описание своих небесных восхищений в рай, в непри­ступный свет—это обиталище Бога, и повествование о тех Божественных созерцаниях, неизреченных глаголах и сокровенных таинствах, которые он сподобился там видеть, слышать и познать. В гимнах преп. Симеона слышится не голос смертного человека, говорящего о земном и по-земному, но скорее голос бессмертной и обоженной души, вещающей о жизни сверхземной, равноангельной, небесной и Божественной.