Все свое имение он немедленно продал, чтобы на вырученные деньги прокормить голодающих. Все приходившие к нему получали хлеб без различия возраста и народности. Умилительным и строгим словом, так же как и этим своим примером, он тронул сердца богатых и побудил их открыть и свои житницы. Так сделался он как бы новым Иосифом для страждущей Кесарии.

По смерти Евсевия в 371 году вся Кесария пожелала иметь Василия епископом.

Царствовал в это время император Валент. Он был совершенно ослеплен ересью Ария и пользовался своей властью, чтобы всячески покровительствовать арианам и притеснять православных. Между главными мерами к ослаблению православия было изгнание из Церкви православных епископов и замена их арианскими. Среди всех этих гонений на православие архиепископ Кесарийской Церкви, славный умом, познаниями и добродетелями, естественно обращал на себя особенное внимание как православных, которые надеялись иметь в нем оплот православия, так и ариан, видевших в нем главное препятствие своим замыслам. И точно, подвигнуть такой светильник с места нелегко было для самого повелителя Востока; поэтому Василий оставался на своем престоле, когда вокруг него уже многие места епископские были заняты арианами. Святой Василий был истинно-евангельским епископом — отец народу, друг бедным и бедствующим, в вере непреклонный, неутомимый и неистощимый в благотворении.

Его заботами в Кесарии и окрестностях устраивались приюты, странноприимные дома, больницы.

В одном из отделений кесарийской громадной, великолепной больницы был в первый раз устроен приемный покой для прокаженных. Прокаженные возбуждали к себе особую нежность святого Василия; он без слез не мог смотреть на этих страдальцев, которые терпели самое великое зло: чувствовали себя от всех ненавидимыми за одно только то, что подверглись несчастью… "Они — братья наши по Боге, — говорит святой Василий в умилительном слове, произнесенном здесь же, в этом убежище, — братья, получившие одинаковое с нами естество, так же как и мы, одаренные образом Божиим и хранящие его, может быть, лучше нас; хотя и истлели телом, но во единого облечены Христа; за них, равно как и за нас, умер Христос, и они суть сонаследники небесной жизни, хотя отчуждены от земной, и страдают они со Христом, дабы с Ним прославиться! Что же мы? Презрим ли их? Пробежим ли мимо? Оставим ли их как мертвецов, как страшилищ? Нет, братья! Не тому учит нас — овец Своих — добрый Пастырь Христос, обращающий заблудших, взыскующий погибших, укрепляющий немощных… Не то внушает нам и природа человеческая, которая вложила в нас закон сострадания". Святой Василий не гнушался ими, часто посещал их, обнимал, давал им великую радость чувствовать близость любви своей.

Приданное Василию прозвище "Великого" объясняется тем особенным впечатлением, которое он производил на своих современников… Вся его внешность: осанка, бледное, изможденное лицо, глубокий взгляд, спокойная важность телодвижений, возбуждала во всех чувство благоговения… "Одна его улыбка была похвалой, а молчание укоризной". Враги его не могли не сознавать нравственной его силы, а друзья с восторгом подчинялись ей. Влияние Василия на духовенство было так велико, что при нем оно достигло высшей степени достоинства, и епископы чужих епархий просили у него пресвитеров для своих церквей.

Он сам любил красоту церковную, благолепие храма, гармонию в богослужении, и это чувство внушал окружающим его; два раза в его жизнеописании упоминается о его служении в церкви — и оба раза говорится о том особом впечатлении, которое оно производило на душу. Святой Ефрем Сирин и император Валент, люди столь разнородные, оба восприняли одно впечатление при виде торжественного величия этого служения. "Я видел на ступенях алтаря дома Божия, — говорит увлеченный своим восторгом святой Ефрем, — видел этот сосуд избранный — стоящим пред лицом своей паствы, украшенным и обогащенным словами, сияющими, как драгоценные камни. На плече у него, казалось мне, сидел белый как снег голубь и шептал ему на ухо, а все собрание светилось божественным сиянием благодати".

В храме же и при совершении богослужения была встреча святителя с императором Валентом. При обозрении подвластных стран императору однажды приходилось проезжать и по Кесарии. Не желая иметь столкновение и вступать в прения с епископом, который держался иного учения и думая, что нетрудно будет его привлечь на свою сторону, царь предварительно поручил префекту Модесту расположить Василия к общению с арианами. Модест, приехав в Кесарию прежде императора, тотчас приказал потребовать к себе святого Василия. Святой Василий явился перед ним с обычным ему спокойствием, как будто пришел он на праздник, а не на суд. Модест, окруженный ликторами с прутьями и топорами в руках, сначала обошелся со святым Василием почтительно и льстивым образом убеждал его исполнить волю императора, признать арианство. Но когда увидел средство это безуспешным, то принял грозный вид, и в чрезвычайной досаде, не удостоив святого Василия и имени епископа, сказал: "Василий, что это? Как смеешь ты упорствовать против столь великого императора, притом один и так нагло?" Василий объяснил, что не может принять заблуждения ариан. Модест стал грозить ему изгнанием, лишением имущества, смертью.

"Это и все? — сказал Василий. — Ничто из этого не устрашает меня. Тот, у кого ничего нет, не может быть лишен имущества, если только не пожелаешь отобрать несколько книг, которые составляют мое имение. Изгнание? Я не имею понятия о нем. Я не связан ни с каким местом. Та земля, на которой я теперь обитаю, не моя; а всякая земля, в которую я могу быть заброшен, вся моя или скорее вся Божия, на которой я только странник и пришелец. А что касается до смерти, то смерть есть благодетельница, так как она приведет меня к Богу, для Которого я живу и Которому я служу".

Величие Василия изумило префекта. "Доселе никто так не говорил со мною", — сказал он.

"Вероятно, тебе не случалось говорить с епископом", — спокойно отвечал Василий.

Между тем Валент прибыл в Кесарию, и Модест немедленно донес ему, что епископ победил его; что на него не действует ни угроза, ни ласка и что потому остается одно — употребить насилие. Валент, выслушав все, невольно в душе своей почувствовал к святому Василию какое-то особое влечение; он, быть может, даже сознавал, что истина с ним, — но оставить арианство ему было стыдно. Он начал искать случая, чтобы изъявить святому Василию хотя бы свое глубокое уважение.

Случай скоро представился. Наступил торжественный праздник Богоявления. Валент в сопровождении своих телохранителей вошел в храм, где святой Василий совершал богослужение, и стал между православными мирянами, показывая этим как бы свое общение со святым архиепископом. Церковь была переполнена народом: люди, как волны морские, теснились, налегая друг на друга, но ничто не нарушало тишины. Неслось стройное праздничное пение; за престолом, обратясь лицом к народу, стоял сам архиепископ: он ни взглядом, ни знаком не показал, что замечает присутствие императора. Высокий, стройный, он стоял неподвижно во всем величии своего архипастырского облачения, с посохом в руке; глубокий, пламенный взор его устремлен был на святой престол. Вокруг него в благоговейном порядке стояли пресвитеры и диаконы, будучи похожи скорее на Ангелов, нежели на людей.

Красота святости наложила свой особый отпечаток на всех служащих — и тихий свет благодати осенял молящихся. Робкий, впечатлительный Валент был потрясен до глубины души величием этой картины. Его волнение было всеми замечено, когда он подвинулся вперед и дрожащей рукой хотел подать свое приношение на жертвенник; никто из духовных, не зная воли архиепископа, не посмел принять его от императора; Валент пошатнулся и непременно бы упал, если бы один из пресвитеров не поддержал его. Тогда святой Василий, видя, что император предлагает приношение не с гордостью, а со смирением, захотел лучше несколько ослабить строгость церковных постановлений, нежели пристыдить его при всем народе. Он принял его приношение сам.