В первые дни этих страшных событий скорбь не позволила слову его свободно излиться из его сердца, а уныние, облегавшее души антиохийцев, не давало им даже вспомнить о слове учителя. По прошествии нескольких дней, когда сердца их смирились и смягчились, Иоанн понял, что он им нужен, и со своей кафедры обратил к ним свое слово покаяния и утешения.

"Что мне сказать и о чем говорить? — начал он. — Теперь время слез, а не слов; рыданий, а не речей, молитвы, а не проповеди… Так тяжело преступление, так велика язва… они выше всякого врачевства и требуют помощи свыше. Но, возлюбленные, передайте мне ваши души, — поспешает он ободрить унывающих, — возвратимся к прежнему нашему обычаю: как мы привыкли всегда быть здесь с благодушием, так и теперь возложим все на Бога. Не упадем духом. Не столько мы сами заботимся о своем спасении, сколько Тот, Кто даровал нам душу! Окрылим же себя надеждой и будем с любовью ждать, что будет благоугодно Господу сотворить с нами!"

К ужасу народа разнесся слух, что разгневанный император поклялся разрушить Антиохию дотла и предать смерти всех ее жителей. Престарелый епископ Флавиан решился сам отправиться в Константинополь умолять императора о помиловании виновных, но раскаивающихся антиохийцев.

Много дней должно было пройти, прежде чем народ узнал о решении императора; страх смерти овладел всеми. И этим именно часом ужаса воспользовался Иоанн, чтобы привлечь народ к единственному тихому пристанищу — к Церкви.

Начался Великий пост. Иоанн каждый день проповедовал. Никогда, вероятно, Великий пост не имел в Антиохии такого отпечатка святой торжественности: цирки и театры опустели, на улицах не слыхать было песен, даже лавки" закрылись, всех объяло молитвенное настроение — весь город превратился точно в одну великую церковь. "Все вы, и наша совесть, — говорил Иоанн, — свидетели тому, сколько пользы мы уже получили от настоящего искушения! Никогда не видавшие церкви пришли в нее; опустела площадь, но наполнилась церковь; люди поняли, что та возбуждает печаль, а эта подает радость".

Между тем Флавиан явился к императору. Не оправдывая страшных преступлений народа, он умолял императора, по примеру Христа, простить виновных — и тем прославить веру христианскую, дающую силу прощать врагам! И Феодосии простил. "Иди, утешь, — сказал император Флавиану, — когда увидят кормчего, то забудут ужас минувшей бури!" К самому празднику Пасхи возвратился Флавиан с вестью о милосердии. Весь город собрался во храм: неизъяснимая, светлая радость, в которой сливалось чувство и раскаяния, и любви, и благодарности, охватила всех. "Радуясь всем существом своим в день радости, — говорит Иоанн, — будем непрестанно благодарить Господа не только за прекращение бедствий наших, но и за то, что Он нам их послал".

Все это знаменательное событие послужило к славе веры Христовой. Никто не утешал, не одушевлял, не поддерживал народа в час испытания, кроме Златоуста. Никакая сила, кроме Церкви Христовой, не могла дерзнуть на ходатайство перед императором о прощении ужасного преступления. И император тогдашнего Рима мог простить только потому, что он был христианином.

Глубокое впечатление произвело это событие на язычников, и необычайное множество их пожелало войти в ту Церковь, в которую впервые привлекло их простое любопытство и в которой их удержало пламенное слово, возрождающее жизнь. Еще многие годы трудился Златоустый в Антиохии и с каждым днем возрастала восторженная любовь к нему народа. От него осталось великое множество бесед, записанных слушателями, и большая часть их относится ко времени его служения в Антиохии. "Не знать этих чудных творений, — говорит святой Исидор, — то же, что не видеть солнца в самый полдень!" Беседы Златоустого остаются навсегда образцом для всех проповедников; они потому и действовали так сильно, что шли из сердца, исполненного пламенной и простой веры, горячей любви ко Христу и жалости к народу. В той самой Антиохии, где в первый раз ученики стали называться христианами (Деян. 11: 26) и где потом иссякла простота христианских нравов в непомерной суете и роскоши столичного быта, — слово Златоустого возвращало слушателей к духу первых времен христианства, призывая их не только исповедовать веру в слове и обряде, но и осуществлять ее деятельно в целой жизни. Он был в особенности живым проповедником любви и милосердия. Подобно апостолу Павлу, которому он старался подражать во всем, он не уставал делать добро всякому и всякую душу старался приводить к Богу, чтобы "всех приобрести для Христа".

Как ни горячо он был привязан к своей анти-охийской пастве, пришлось ему внезапно покинуть ее: Богу угодно было призвать его к новой тяжкой борьбе.

Слава Иоанна гремела в империи. Когда скончался в Константинополе архиепископ Нектарий, император Аркадий, сын Феодосия Великого, остановил свой выбор на Иоанне. Итак, по единодушному желанию императора и всего народа, Иоанн был призван занять кафедру столицы. Чтобы избежать сопротивления, Иоанна вызвали из Антиохии обманом.

В Константинополе он был восторженно приветствован народом и угрюмо встречен противниками его избрания. Во главе недовольных был Феофил, патриарх Александрийский, который со злобой в душе должен был повиноваться приказанию императора и признать Иоанна патриархом, — но с той самой поры ненависть его не ослабевала, и много бед и скорбей навлекла она на святителя.

26 февраля 398 года Иоанн вступил на патриарший престол и понял с первого же дня, до чего был труден предстоявший ему подвиг. Укрепленный новыми дарами Святого Духа, он со властью вступил в новую свою деятельность. Плачевно было состояние Церкви, запустение чувствовалось во всем, а распущенность нравов была ужасающая.

С первого раза Златоуст произвел впечатление неблагоприятное. Как и Григорию Богослову, ему недоставало той внушительной наружности, которая сразу действует на воображение народа: он был малого роста и изможденного вида; одни только удивительно проницательные глаза придавали особое выражение бледным чертам его. Доступный для бедных и страждущих, он мог казаться надменным и резким в отношении к знатным и праздным посетителям. Строгий образ его жизни, с утра до ночи исполненной трудов непрестанных, не мог нравиться среди разврата роскошной столицы. Поднялись обвинения; но сильный сознанием своей правоты, Иоанн гордо безмолвствовал, не отвечая на нападки, направленные лично против него. В деле же Божием он не мог уступать никому — и, как гром с неба, разразилось его грозное слово; ничто не могло утаиться от него. Столица не привыкла к такому слову, и оно показалось невыносимым всем тем, к кому относилось обличение: богатым, утопавшим в роскоши и разврате, властителям, забывшим долг власти, хищникам и неправедным судьям.

Между тем он умножал труды свои, и мало-помалу заря нового дня начала озарять Церковь. В селениях созидались новые храмы; призывая народ к молитве, Иоанн всячески старался восстановить богослужение во всей его красоте. Особое внимание он обращал на пение: "Ничто так не возбуждает и не окрыляет душу, — писал он, — ничто с такой силой не отторгает ее от земли, ничто так не располагает к любви святой, как гармонический стих и священная песнь. Природа наша так услаждается песнопением и стихом, что и грудные дети, когда плачут, усыпляются ими. Кормилицы, нося их на руках, ходят туда и сюда, и напевая им детские песенки, тем утишают их плач; песнью услаждается всякий труд, и душа при звуке святой песни может легче выносить все — и тоску и печаль. Духовная песнь — это источник освящения, слова ее очищают душу, и Святой Дух нисходит в души поющих, так как те, которые поют псалмы с сознанием, действительно призывают на себя благодать Его". Вся любовь Иоанна к церкви отражается в беседах его. Действуя своим примером, он убеждал к тому же всех слушателей своих: "От примера, — говорит он, — исходит самое действенное учение. Выходя из церкви, человек не учит, не проповедует; но спокойствие в чертах лица его, но взгляд его, самый голос являют не бывшим в церкви, какую вкусил он радость, какое получил благо для души своей: что лучше такого увещания, такого призыва? Мы должны выходить отсюда, как из святилища выходят посвященные — чтобы, смотря на нас, все явно ощущали, какое благо выносим мы отсюда".