Догматические истины Церкви постигаются личностным усилием через живой опыт соборного духовного общения: их невозможно постигнуть рационалистическим морализмом или мертвой археологией. Без личностного усилия две эти богословские тенденции становятся адогматическими, то есть, в той или иной мере, еретическими. Так как богословие этих двух направлений основывается не на духовном опыте, то оно непременно приобретает тенденцию протестантской (хилиастической) психологизации и языческой (циклической) натурализации.

Эти богословские тенденции рождают и определенные философские направления, в которых эти притяжения к крайностям еще более усиливаются. Морализм через рационализм – эмпиризм – позитивизм и материализм вырождается в утилитаризм (своего рода антиморализм, когда моральным становится все, что служит общему благу, или даже интересам какого-нибудь класса) и в гедонизм (когда все, что служит наслаждению, провозглашается моральным, а все что мешает ему, – аморальным). Историзм через пантеистический идеализм вырождается в натурфилософию и теософию, в которых утрачивается христианское понимание свободы (это уже фатализм или детерменизм) – и, как следствие этого, исчезает проблема зла – возникает миф о естественно добродетельном человеке. Здесь лжеисторизм смыкается с морализмом, принявшем на вооружение миф Руссо о естественной добродетельности человека [333].

Эти два богословско-философских направления сходятся в отношении к кардинальному вопросу христианства – воплощению Сына Божия. Одно направление имеет тенденцию к монофизитскому выходу из истории, к развоплощению исторической плоти, другое – к механическому и материалистическому освоению мира, к созданию как бы новой, машинной природы, что является тоже своего рода развоплощением.

Здесь я намеренно ввел целый терминологический арсенал «измов», ибо это тот технологический инструмент, который использует один из изучаемых нами духов и к которому и все мы в той или иной мере приобщены. Это своеобразная словесная алхимия, в реторте которой постоянно выпадают в осадок эти «химические» химеры. Появление таких терминов – это лишь кристаллизация того алхимического словесного раствора, которым насыщено и отравлено наше сознание. Наш язык невольно имеет в себе эти «химические» следы, несет на себе печать того духа, которым мы дышим или отравляемся. Читатель, наверное, заметил, как обилие этих терминов затрудняет движение живой мысли, хотя, впрочем, дав труд себе по расшифровке этих кодов, можно извлечь из этой «ртутной руды» и «золото» мысли. Но для этого потребуется ее «реанимация», ибо предыдущая ее «химическая» кристаллизация практически умерщвляет ее. «Химический» языковый синтез лишь на короткое время выделяет тепло, но следом порождает окостенение – живой языковый синтез – это процесс постоянного обмена, изменения ума (метанойи) – выращивания смыслов. Если что-то живое и рождается у нас на этом поле сознания, то только в постоянном сопротивлении этому «химическому» давлению терминологии и соответствующей методики стереотипов. Язык «измов» – это язык посвященных в гуманитарную идеологию, – в эту религию нового времени. Мысль, пропущенная через это идеологическое прокрустово ложе, невольно насыщается этими ртутными парами и превращается в бездвижные файлы нашего сознания. Таково действие этого инструмента. И беда в том, что через «мясорубку» этого языка пропущено сознание почти каждого современного человека. Все мы жертвы этого идеологического идола – и, используя этот язык (за неимением другого), становимся и теми, кто приносит этому идолу свои словесные жертвы.

Мимикрии «иосифлянства»

Исходя из приведенных выше примеров, нельзя сделать вывода о том, что дух «иосифлянства» вышел из Церкви с расколом XVII века, как об этом пишет Г.П. Федотов – дух этот еще долгое время был сдерживающим началом индивидуалистического протестантского духа, активно насаждавшего в Церкви после Петровской реформы. Взаимодействие духовных течений в расколе гораздо сложнее, С одной стороны, народ чувствовал проникновение в душу нации чуждого протестантского духа (тенденция «жидовствующих»), но, не имея возможности осознать, в чем же этот дух конкретно проявлялся, с максимализмом русского человека, отвергал все разом: и Церковь с таинствами, и государство – уходил из истории в бега, в странничество, в беспоповство. С другой стороны – было и разочарование в идее богоносного царства («Москвы, Третьего Рима»), – помазанник Божий вдруг сделался слугой антихриста. Раскол начался сначала с ревности о Церкви, ревнители хотели покончить с пьянством среди духовенства и симонией. В такой ревности не было ничего дурного, наоборот, это говорит о духовной крепости тех, кто выступал против этих губительных для Церкви явлений. И ревнители явили силу духа в отстаивании своих мировоззренческих установок. В раскол подалась наиболее активная и нравственно бескомпромиссная, самостоятельная часть верующих. Ведь, те, кто согласился с властью, во многом поддерживали раскольников, но, тем не менее, соглашались с властью. В расколе было много черт от «нестяжательства» (в бегах невозможно стяжательство), даже бежали раскольники туда, где раньше подвизались заволжские старцы. И вот в расколе мы этой нравственно здоровой части верующих лишились. Как это отразилось на нашей последующей духовной жизни? А, именно тем, что в ней появилась еще большая тенденция к соглашательству и нравственному падению. Однако беда раскольничества состояла в том, что его, в общем-то, здоровое отталкивание от нравственного компромисса выливалось больше в чувство, чем в сознательный духовный ответ на все происходящее. Сказывался недостаток делателей личностного начала. Без личностного усилия эти здравые духовные импульсы использовались духами крайностей для того, чтобы спаразитировать на них.

Среди раскольников наметились две тенденции: одна со стремлением к полному выходу из истории, с отвержением Церкви, государственности и всех прочих социальных и культурных форм жизни; другая – к проявлению социальной активности: устройству самоуправляющихся общин, созданию собственной церковной иерархии, организации социально-религиозных бунтов, как, например, стрелецкий и пугачевский.

С расколом поляризация тех же самых духовных течений, которые противостояли друг другу в борьбе «иосифлян» с «жидовствующими», только усилилась. Поляризация эта изменила масштабы, – теперь уже эти полюсы были разорваны самим расколом. Полюсы были представлены теперь старообрядцами (циклический дух) и теми, кто насаждал протестантский (хилиастический) дух. Конфликт этот не был разрешен в первый раз духовными средствами, которые предлагали «нестяжатели» – и потому он неизбежно должен был повториться. Но теперь некому было сдерживать этот конфликт, некому было примирить враждующих – стянуть к бытийному центру крайние абсолютизированные воззрения, дать духовные ответы и с духовных (личностных) позиций оценить все происходящее – представители личностной традиции были истреблены.

Во время поляризации усиливается вражда духов между собою, но они объединяются в борьбе против святоотеческого духа. Церковь в это время бывает теснима с обоих поляризованных концов. Так и получилось, – после раскола против Церкви воевали и раскольники, и протестантствующие императоры. Поляризация очень выгодная для сатаны ситуация, – в ней он получает двойную выгоду: вражду между представителями крайних тенденций и, самое главное, борьбу против представителей личностной традиции. Этим злому духу удается ослабить центрирующее действие Промыслительного начала.

Так как конфликт не был разрешен духовными средствами, а поляризация его только углубила – через определенный исторический период последовала та же самая физическая расправа, только с противоположной стороны (по закону компенсации: «око за око», ибо эти безличностные поляризованные духи живут по закону, они не знают любви и христианского милосердия, которые являли нестяжатели). Расправа со старообрядцами привела к еще большему углублению конфликта и к еще большей поляризации [334]. Наступило время духовного застоя, – XVIII век самый бездуховный в Российской истории. Это время и оскудения русской святости, – мартирологий XVIII века очень беден, по сравнению с предыдущими веками.

С реформой Петра западный индивидуалистический дух, через государственное давление на Церковь получил постепенно ключевые позиции. Генетически этот дух был наследником духовной тенденции «жидовствующих».

«Жидовствующие» были объединены по типу масонской ложи. Это была тайная многоступенчатая организация с уставом, напоминающим устав масонской ложи. Очень много общих черт в учении «жидовствующих» и масонов. Масонские симпатии Петра уже стали притчей во языцех. Несомненно, Петровская реформа была направляема масонами. Недаром все происходящее в России привлекало такое пристальное внимание масонских руководителей, в частности Лейбница. Ближайшие советники и соратники Петра (как, например, Лефорт) – были масонами. Характерно, что эти идеи проникли в душу нации сверху, как в свое время распространялись и идеи ереси «жидовствующих». Примечательно и то, что в это время тема социального устроения становится доминантной темой во всех сферах жизни, в том числе и в жизни Церкви. Церковь также должна, по мысли Петра, выполнять свою социальную функцию, поэтому Ее и заставляют подчиниться мироустроительной воле государства.

Еретические крайности антихристианского духа, несмотря на внешние отличия и даже враждебное отталкивание друг от друга, на какой-то тайной глубине сходятся – и потому они так легко переходят одна в другую.