Натуралистические

идеи «иосифлян»

в духовной школе

Это натуралистическое миросозерцание, принимая внешне православные формы, проникло и в духовные школы, в которых воспитывался определенный тип пастыря и богослова. Тому, чтобы такое миросозерцание нашло себе место в духовных школах, очень способствовало то обстоятельство, что в Петровскую эпоху, усилиями Феофана Прокоповича, духовные школы были преобразованы по протестантскому образцу. Но сам протестантизм, не смотря на его явно рационалистический характер и хилиастическую направленность, причудливо соединялся с натуралистическими воззрениями, которые в миросозерцании протестантствующих занимали центральное место, потому что были связаны с вопросом спасения. В богословской декларации лютеран («Формула согласия») говорится: «Человек вполне пассивно относится к своему обращению, он совсем ничего не делает, а лишь переносит то, что делает с ним Бог» [336]. Но это типично монофизитское воззрение, в котором совершенно исключается воля человека, а, стало быть, и его свобода. Снимая вопрос свободы, протестанты приходят к фатализму, к той Судьбе, поклонением которой питалась религиозная жизнь язычников. Однако язычник в каком-то смысле был даже свободней нынешних протестантов, потому что он не знал, как к нему повернется Фортуна, – передом или задом. Он испытывал страх перед Судьбой. А протестанты поставили судьбу себе на службу – они назвали ее безусловным предопределением ко спасению. Но здесь уже сказалось влияние другого духа и другой идеи, – иудейской идеи избранничества. На этом примере опять видно как два враждующих духа в том, что отводит их от подлинного христианства (святоотеческой традиции) сходятся.

Влияние идей, произведенных этими двумя духами, на духовную школу было довольно ощутимым, однако все же натуралистические всегда традиционно преобладали. Поэтому натуралистический эстетизм и языческий страх смерти становились основными духовными интенциями богословских идей. Влияние этих идей можно проследить вплоть до нашего времени. Даже такой гениальный богослов как отец Павел Флоренский в значительной степени испытал на себе влияние этих идей. Его «Философия культа» начинается философией страха – главой «Страх Божий», где он на первой же странице излагает свое религиозное кредо: «Религия есть прежде всего страх Божий, и кто хочет проникнуть в святилище религии, тот да научится страшиться». Конечно, страх – это та необходимая ступень в религии, с которой начинается путь к Богу. «Начало мудрости – страх Господень» (Пс. 110, 10; Притч. 1, 7; Притч. 9, 10) сказано в Библии, причем не один раз. Но это произнесено в Ветхом Завете, во времена закона, который «был для нас детоводителем ко Христу» (Гал. 3, 24). В Новом же Завете страх – это то начальное несовершенство, которое в пути к совершенству должно быть преодолено.

«В страхе есть мучение, – разъясняет апостол Иоанн это несовершенное свойство страха, – боящийся несовершен в любви», «но совершенная любовь изгоняет страх», потому что «в любви нет страха» (1 Ин. 4, 18). Новым Заветом человек призван именно к такому совершенству, в котором нет страха. «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф. 5, 48), – заповедует Иисус Христос в нагорной проповеди. Фактически это заповедь, данная всем нам, а не только избранным апостолам, потому что произнесена она в нагорной проповеди, обращенной к огромному собранию народа. И если не смотря на этот евангельский призыв из уст самого Бога, все-таки продолжать настаивать на том, что религия строится на страхе, то это может иметь единственный смысл: говорится это о какой угодно религии, только не о христианстве. «Пророческий закон, – пишет епископ Николай (Велимирович), – дан, чтобы человек боялся Бога, а мессианский – чтобы человек соработал Богу» [337].

На религиозном чувстве страха вскармливался западный человек – страх там приобретал массовый характер. В 1000 году в Европе повсеместно ждали конца света, когда конец не наступил, его стали ожидать в 1033 году, спустя тысячу лет после распятия Христа. Повсеместные эпидемии чумы принесли новую волну страха, а Реформация узаконила страх, – Лютер считал, что душа, не терзаемая страхом, добыча диавола. В русском религиозном сознании никогда не насаждался страх, даже встреча со смертью имела светлый оттенок, ведь за гробом ожидалась встреча со Христом. Так что страх в религии – это чисто западное явление, – и отец Павел в этом смысле является наследником западного миросозерцания.

Это убеждение отца Павла – есть основополагающая идея и другой его книги «Столп и утверждение истины», в которой, как подметил протоирей Георгий Флоровский, «просто нет христологических глав». Это не случайно, потому что христология связана с личностным началом, со свободой [338], из которой только и может родиться любовь. Но отец Павел совершенно равнодушен к проблеме свободы, он ее упорно обходит, создается впечатление, что этой проблемы для него вообще не существует. Его богословие – это развитие натуралистических идей Платона, это «плетение эстетических кружев» (Флоровский о его богословии), психологизм и двусмысленность, магизм в понимании культа, свойственный языческому натурализованному миросозерцанию. Это явное смещение к прошлому, – возврат к платонизму, недаром Флоренский столько места в своих сочинениях и выступлениях уделял Платону. Отсутствие христологии и равнодушие к проблеме свободы небезопасны в духовном отношении, потому что тогда невозможно очертить границы зла и вывести понятие добра, ибо добро есть только то, что есть Христово, а свобода есть непременное условие добра. Но понятие свободы нельзя сформулировать без отношения ко Христу, потому что подлинной свободой является только то, что также сопряжено с добром.

В «Философии культа» отец Павел раскрывает свое понимание церковных таинств. Он говорит только о природно-космическом и, отчасти, о соборном аспекте таинств, но у него совершенно отсутствует личностный аспект таинств, – это односторонний подход. От этого его понимание таинств носит несколько магический характер, он и сам должен был в одном месте признаться, что таинства происходят ех ореre ореrаto (в результате произведенных действий). Единственным критерием совершения таинств, по его мнению, является совершение чинопоследования и произнесение тайносовершительных формул. Здесь отец Павел совершенно забывает о том, что таинство – это прежде всего таинство собрания личностей, что только таинственное соединение собранных во Единое

Тело Христа личностей дает возможность совершать таинства. Евхаристия – есть таинство собрания личностей в Единое Тело – таинство не в Церкви, а Самой Церкви.

Отец Павел, как мистически одаренный человек, просто богословски сформулировал те соблазнительные идеи, которыми питалась духовная школа. Он как бы подытожил весь богословский опыт этого направления. Эстетизм и натуралистический эсхатологизм «иосифлянства» здесь находят своего идеолога и апологета. Что речь идет именно о языческом натуралистическом соблазне ясно открывается из собственного признания отца Павла. «Надо говорить не о подобии указываемых там (в язычестве – свящ. В.С.) представлений христианским, – пишет он, – а, дерзну сказать, о тождестве их. Сами ясно не сознавая, языческие пророки говорили не о чем ином, как именно об этом самом, – Воскресении этого самого родившегося Спасителя Мира».