— Ладно, сейчас я свяжусь с немецким Интерполом. Но если вас посадят — пеняйте на себя!

Через некоторое время в монастырь прибыл представитель баварского Интерпола. Однако вместо того чтобы арестовать Ярослава, он начал допрашивать меня. Разговор наш проходил следующим образом.

— Вы вели следственные действия на территории Германии?

— Какие следственные действия?

— Как вы нашли этого человека?

— Я вышел из машины, смотрю — Ярослав! Ну я и схватил его.

— Вы специально выслеживали его? Следили за ним? Уточняли местонахождение?

— Нет, конечно! Просто Господь послал мне его в руки.

— Простите, кто вам его послал?

— Господь!

— Еще раз, простите, кто?!

— Господь Бог послал мне его в руки!

— Понятно, — сказал баварец, опасливо глядя на меня.

Он повторно расспросил о всех подробностях дела. Потом еще раз. Недоверие на его лице сменялось все большим изумлением. Наконец он сказал:

— Знаете, если все было так, как вы рассказываете, я готов предложить вам кресло директора баварского Интерпола.

На это я сказал:

— Благодарю вас, но у меня уже есть одна гражданская профессия. Я — председатель колхоза. Поэтому ваше предложение никак принять не могу.

* * *

Эти события, с неотвратимостью предопределения одно за другим происходившие с Ярославом, произвели на него ошеломляющее впечатление. И внезапная конфискация денег — не где-нибудь, а в Германии, когда, казалось, все опасности были уже позади и он мысленно ликовал, чувствуя свое полное торжество. И то, что случилось это именно на таможне Франкфурта-на-Одере, месте, которое Ярослав нарочно выбрал, поскольку проходил здесь границу много раз. И наша встреча в мюнхенском монастыре, куда он почти уже устроился бухгалтером… И наконец заточение его ни куда-нибудь, а вновь в монастырскую келью — подобную той, из которой он год назад столь неприглядно бежал.

К тому же, думаю, после совершения своего столь печального и опрометчивого поступка в Сретенском монастыре Ярослав не мог не чувствовать угрызений совести. Он прекрасно знал, с какой целью собирались взятые им деньги, и, не сомневаюсь, ему было по-настоящему больно и стыдно, как бы он ни старался себя оправдать.

Но самое главное, он почувствовал действие в мире, в Церкви и над самим собой таинственного и всеблагого Промысла Божия. Это потрясло Ярослава. Это и заставило его глубоко задуматься. В конце концов он признался во всем.