В случае с человеком положение иное, потому что мы верим, что все, что с ним происходит, его постепенно готовит к встрече с Богом. И мы знаем, что некоторые люди страдали очень тяжело, но принимали страдание и не отказались бы от него, потому что знали, что они его несут с какой-то целью, что они созревают сами или что они свидетельствуют о чем-то.

О.С. Не говорит ли все это, что надо воспитывать человека? Что он должен в ранние годы, задолго до последнего заболевания как-то прийти к сознанию, что его могут ожидать такие страдания? Как говорить человека, как готовить всех нас?

М.А. Видишь ли, я думаю, что не нужно говорить человеку, что может прийти момент едва выносимого страдания. Если всю жизнь жить с мыслью о том, что завтра будет катастрофа, то каждый день уже под тучей.

С другой стороны, меня и мое поколение воспитывали так: надо себя так тренировать, так готовить, чтобы выносить боль, нужду, страх, любую форму страдания до предела. Когда мы были мальчиками, нас в летних лагерях учили выносить усталость, холод, голод, боль. Делали упражнения, которые тогда назывались "воспитание характера": физическое положение, которое вызывает боль, выдержать до предела, пока не упадешь от нее. Меня так воспитывали: не прибегать ни к каким облегчающим средствам, пока это выносимо. В современной практике как раз наоборот: как только появляется боль, ее облегчают. Больше того: часто люди принимают, скажем, аспирин "на случай", что у них разболится голова.

О.С. Тут важно не то, как тебя воспитывали (так, между прочим, воспитывали и меня), но — как это повлияло на тебя. Каково теперь твое отношение к тем испытаниям, к которым тебя готовили тогда?

М.А. Я остался при старом. То есть я не принимаю лекарств, пока не дошел до какого-то предела. Принцип тот: пока я могу функционировать, я не принимаю ничего. Я принимаю лекарство тогда, когда боль мне мешает делать свое дело. Я думаю, что это очень удобный способ. Ты отлично знаешь, что эта боль выносима; если перетерпеть немножко, она даже, вероятно, пройдет.

Вот случай времен войны. Я должен был донести до санитарного пункта большую ношу лекарств. Шел я километр за километром, дождь лил, как из ведра, вся дорога была сплошной лужей и слякотью. В какой-то момент, после шести-семи часов пути, я подумал: я больше не могу! Никакого санитарного пункта, никакой больницы не видно, лягу и отдохну или высплюсь... И тогда мне пришла мысль (мне кажется теперь, лучше бы ей не приходить в такой форме; мне стыдно, что свое состояние я поставил в такой контекст): "Христос нес крест. Он нигде не остановился и дошел до Голгофы.." Я пошел дальше, и через сто метров оказалась больница, куда я шел.

Я думаю, что с физическим страданием при болезни часто бывает так: оно доходит до какого-то предела, и если только ты вынесешь и научишься не напрягаться, а как бы отдаваться, оно проходит.

О.С. Чем это отличается от спартанского отношения?

М.А. Я думаю, тем, что спартанец рассчитывает только на собственные силы, а верующий уверен, что ему, если будет нужда, Бог может помочь.

В житии святого Антония Великого описан случай, когда он находился в страшном искушении и боролся, боролся, боролся часами, и наконец, в изнеможении упал наземь. И вдруг перед ним явился Христос. И лежа на земле, не в состоянии даже подняться, Антоний говорит: "Господи, где же Ты был во время этой борьбы?" И Христос ему ответил: "Невидимо стоял рядом с тобой, готовый вступить в бой, если бы только ты сам сдался". Мне кажется этот момент очень значительным: Бог рядом с нами и готов вступиться. Можно почти что сказать: Он настолько тут присутствует, что порой и без врача можно обойтись, собрав внутреннюю силу и принимая то, что с тобой случается, как дар Божий. Не как наказание Божие, а как обстоятельство, которое Бог тебе дает, чтобы ты оторвался от себя, обратился к Нему, стал лицом к лицу со своей совестью и в этом контексте посмотрел, что ты можешь делать. И если мы найдем в себе покой, внутренний строй, готовность бороться со всем тем, что не лежит в чисто физической, медицинской области, — то мы уже можем одержать если не всю победу, то половину ее.

О.С. Полную победу — то есть исцеление? Как насчет этого?

М.А. Бывает, что у человека та или другая болезнь исцеляется молитвой или причащением Святых Таин. Я помню один случай, кода меня как врача не похвалили. В 1939 году у нас в детском лагере вдруг заболела девочка лет 17-ти. У нее оказался флебит ноги, потому что родители нам не сказали, что ее только что оперировали от аппендицита, и мы, не зная этого, не приняли никаких мер. В лагере тогда была одна моя соученица с медицинского факультета, молодая женщина, которая могла ее осмотреть, не вызывая никакого сомнения, — картина была совершенно ясная. Мы вызвали врача из больницы соседнего городка, который определил то же самое. Перед тем, как ехать лечь в больницу, эта девочка исповедовалась, причастилась Святых Таин. Мы ее везли через вспаханные поля на маленьком автомобиле, и трясло так что она могла бы не только флебит иметь, но и еще какие-нибудь осложнения. Привезли ее в больницу; тот же врач ее осмотрел, повернулся ко мне и говорит: "И вы претендуете на то, что вы — врач? Вы что, не видите, что никакой болезни у этой девочки нет?!" — и отправил нас домой. Она обратилась к Богу, очистила душу покаянием, приняла Святые Тайны во исцеление души и тела — и была исцелена.

О.С. Это можно считать чудом. Можно ли это считать нормой для любого верующего человека?