— Господи! Да ведь это же отец Петр из Грузии! — Антон с иеродиаконом обнялись и долго стояли, смеясь и похлопывая друг друга по спинам.

В архондарике, согреваясь, неспеша пили горячий кофе с традиционным афонским рахат-лукумом и вспоминали Бетанию, Давидо-Гареджийскую лавру, Джвари, Мцхету и множество общих знакомых, оставшихся в Грузии. Оказалось, что отец Петр уже три года подвизается в Ксиропотаме, и мы, конечно, не удержались, чтобы не попросить его немного рассказать нам об истории монастыря. Хорошо запомнилось (очень актуальное ныне) ясное и недвусмысленное указание Божие, открывшее важную истину о Церкви. Это древнее чудо произошло именно здесь, на этом самом месте, в Ксиропотаме, где мы увлеченно слушали рассказ иеродиакона. О чуде повествуют хроники византийских императоров и древние рукописи афонских монастырей. Сам Господь удивительным и грозным знамением показал, что католическая церковь вовсе нам не Церковь-сестра, как любят сейчас говорить некоторые экуменически настроенные православные, что на самом деле католицизм — отломившаяся от Православия ветвь, которая, впрочем, некоторое время еще сохраняла увядающие силы, медленно и постепенно засыхая.

Необычное землетрясение

Было это в XIII веке, после четвертого крестового похода латинян (1204 г.), когда крестоносцы захватили Константинополь. Византийский император Михаил Палеолог — сторонник унии с католиками, прибыв на Афон, повелел братии Ксиропота­ма совершить вместе с латинскими священниками, входившими в его свиту, католическую мессу. Игумен и некоторые из иеромона­хов не нашли в себе мужества до смерти постоять за православие и под нажимом грозного императора согласились совершить мессу с католиками. Когда же началась беззаконная служба, стены обители сотряслись, словно под ними оказался очаг землетрясения, и монастырь рассыпался до основания. Под обломками храма погибли все совершители беззакония, а уцелевший император с позором бежал с Афона. Удивительным было и то, что от этого странного землетрясения более не пострадал ни один из афонских монастырей, что само по себе было уже явным чудом. После смерти отступника его сын — благочестивый император Андроник, вполне осознавший значение этого знамения Божия, восстановил монастырь, в котором со времени императора Романа хранится самая значитель­ная часть Животворящего Креста Господня с отверстием от гвоздя, которым было прибито тело Господа Иисуса Христа.

Естественно, нам захотелось приложиться к Животворящему Древу, и мы решили остаться в Ксиропотаме на ночную службу, в конце которой выносят из алтаря для поклонения мощи и другие монастырские святыни. Нас с отцом дьяконом, как паломников в священном сане, провели к стасидиям на левом клиросе, откуда было удобно наблюдать — как подобает вести себя в храме по-афонски, к какой иконе подходить вначале, как и кому кланяться. Монахи пели на два клироса, антифонно3, положив книги на высокие шестигранные столики явно турецкого происхождения. Они были украшены характерными деталями ислам­ской архитектуры с тонкой инкрустацией из перламутра и черного дерева. Над столиками, почти касаясь книг, свисали старинные лампы под абажурами, заправленные оливковым маслом, которые давали очень мало света.

Когда чужой язык становится своим

При нашем «знании» греческого мы могли следить только за структурой службы, но и этого было вполне достаточно, так как Иисусова молитва восполняла все недостающее. Как ни странно, благодаря именно внимательной молитве по четкам при одновременном слышании духовных песнопений на незнакомом языке возникало глубокое ощущение полноценного участия в службе. Во время чтения кафизм все, кто был в храме, откидывали узенькие сидения в стасидиях и усаживались в них, почти исчезая между высокими стойками, поддерживающими подлокотники. В XIX веке русские иноки называли эти своеобразные «кресла для стояния» формами. Они действительно помогают мона­хам выдерживать многочасовые ночные службы, которые по боль­шим праздникам могут длиться от 9 до 12 часов не прерываясь, чем и оправдывают свое название — «всенощное бдение». Когда устают ноги, высокие подлокотники, на которые можно опереться, значительно облегчают многочасовой молитвенный труд.

Утром, укрепившись молитвой у святынь монастыря, хранящихся в соборном храме, и облобызав Животворящее древо Креста Господня, мы продолжили свой путь в Кари!ес — так по-гречески звучит название афонской столицы. Ветер стих, и мы довольно легко добрались до перевала, где под огромным раскидистым деревом стоит на позеленевшем кирпичном постаменте покосившийся железный крест. У креста — короткий привал. Здесь в единый узелок с разных сторон собираются ниточки дорог и тропинок, в которых можно было бы запутаться, если бы чья-то заботливая рука не поставила на перекрестии деревянный столб с красными фанерными стрелками, торчащими в разные стороны. Отсюда хорошо просматривалась снего­вая вершина Афона.

За перевалом дорога круто нырнула под уклон, и вскоре внизу показались первые монашеские домики, которые, пока мы к ним не приблизились, казались издали очень аккуратными. Но стоило подойти поближе, как в глаза бросилась полная безжизненность этих свидетелей былых подвигов их прежних обитателей. Наше появление отметили лишь новые владельцы заброшенных калив — птицы, которые с испуганными криками вылетали из разбитых окон и с чердаков. Какое печальное зрелище — скелеты когда-то прекрасных келий, зияющих пустыми глазницами окон и проломленными куполами домовых церквей!

Глава 9.

АНДРЕЕВСКИЙ СКИТ

Наконец, мы достигли равнины, где удобно расположилась крошечная афонская столица, словно орешек в обрамленной зелеными листочками скорлупке. Кстати, ее название — Кари!ес — с греческого переводится, как «орешек». Слева, немного не доходя до Кареи, за кипарисами показались громадные стены-корпус!а, опоясывающие Андреевский скит, и мы свернули на боковую дорожку, которая привела нас к резному каменному порталу главного входа. Под мраморной сенью, в нише, над позеленевшими от п!атины бронзовыми воротами, хорошо сохранилась икона с висящей перед ней лампадой, которую неизвестно когда зажигали в последний раз. Увидев пыльные, покрытые паутиной горельефы бронзовых апостолов на воротах, мы поняли, что сюда давно уже никто не входил. Стучать в ворота было бесполезно, и мы пошли вдоль стены искать другой вход.

Недалеко от центрального входа мы обнаружили в стене не­большой арочный проем с рассевшимися в разные стороны полусгнившими деревянными створками ворот. В сумраке под аркой мой взгляд случайно упал в затянутое паутиной окно сторожки... и я буквально остолбенел от увиденного. Луч солнца из другого окна, выходящего на улицу, вдруг ясно высветил темную каморку привратника, неожиданно отбросив меня на 70 лет назад.

Я словно оказался в другом измерении, в другой эпохе. Там, за стеклом, в мире, давно ушедшем в небытие, стоял у окна стол. Бронзовый подсвечник с оплывшим огарком возвышался над потрепанной псалтирью. Из-под закопченной балки перекрытия свисала старинная керосиновая лампа; в углу на табурете примостился маленький медный самовар с трубой, на подносе — треснутая чашечка. Латунный умывальник начала прошлого века тускло поблескивал гальваническим покрытием, а с ржавого гвоздя свисало ветхое льняное полотенце. Напротив стола, около когда-то белой стены, располагался огромный кованый сундук с откинутой крышкой, в котором горой лежали глиняные афонские красавули, а рядом на полу — пара стоптанных сапог. Зрелище производило жуткое впечатление — казалось, будто привратник только что, всего лишь минуту тому назад, покинул свою привратницкую... Тем временем прошли многие десятилетия. Землю потрясли страшные катаклизмы; рождались, страдали и умирали люди; сгнили ворота и оконные рамы в привратницкой, и все в ней покрылось толстым серым слоем пыли, но ничего не ведающий об этом привратник должен вот-вот вернуться, чтобы допить свой чай из остывшего самовара, который он раздул перед уходом... Глубоко потрясенный этим невероятным зрелищем, я вышел из-под арки во внутренний двор скита.