В скиту Продром

Наш путь из Великой Лавры лежал в Кавсокаливию, которая располагалась на самом юге Афонского полуострова. Солнце скрылось за серой облачной пеленой, покрывшей вершину горы Афон. Сразу стало заметно прохладней, и мы, благодаря этому, довольно легко добрались до румынского скита Продром (греч. — Предтеча). Он был построен в форме класси­ческого афон­ского монастыря четырехугольной формы с соборным храмом посере­дине. Румыны строили его в надежде создать на Афоне самостоятельный и независимый от греческой Лавры святого Афанасия румынский общежительный монастырь (киновию). Этим надеждам не суждено было осуществиться. Греки, зараженные духом филитизма10, не желали распространения и укрепления на Афоне инородного (не греческого) монашества. Они не дали румынской общине ни самостоятельности, ни статуса монастыря. Так до сего дня и называется община скитом, хотя живет по уставу общежительного монастыря. Внешний вид всего комплекса построек также не соответствует названию «скит». Это — типичный монастырь, в котором братские корпуса и хозяйственные помещения служат одновременно стенами, ограждающими его со всех сторон. В южной части «скита» прямоугольник двора ограничивает огромный четырехэтажный келейный корпус городского типа. Такие дома строились в начале ХХ века во многих европейских столицах. Относительную молодость ски­та подчеркивают окна, расположенные на наружных его стенах. В отличие от старых греческих монастырей, где кельи лепились поверх высоких и неприступных крепост­ных стен, спасавших монастыри от непрошеных гостей, здесь окна первого этажа доступны любому злоумышленнику. Было совершенно очевидно, что эти стены строили для жилья, а не для защиты от пиратов. Кроме соборного храма в неовизантийском стиле, все остальные постройки скита, лишенные традиционных греческих балкончиков и келий-эркеров на гнутых деревянных консолях, выдавали его вполне европей­ское происхождение. Стены корпусов изнутри и снаружи были выбелены известью, и шестнадцать стройных кипарисов на их фоне выглядели чрезвычайно эффектно. Вообще этот белоснежный скит, лишенный каких-либо архитектурных излишеств, оставлял ощущение удивитель­ной чистоты. Здесь мы немного передохнули.

Необычайно скромный по виду и по манерам настоятель скита благосло­вил нам приложиться к чудотворным иконам и другим святыням, которые вынесли специально для нас. Других паломников в монастыре не оказалось. Неплохо владея французским, он немного рассказал об истории и святынях своего скита. От любезного приглашения настоя­теля остаться здесь на ночлег пришлось с благодарностью отказаться. Мы спешили в Кавсо­кали­вию и надеялись успеть туда до захода солнца.

За скитом Продром широкие склоны Афонского хребта, покрытые густой зеленью, сменились крутыми скалами, которые почти вертикально обрывались к морю. Тропа пошла вверх. Вскоре зелень исчезла, и только голые ветви кустарников длинными иглами торчали из скальных трещин. На такую высоту весна еще не взобралась, и почки на кустах еще не набухли. Неожиданно где-то внизу раздался страшный, ни на что не похожий грохот. Он быстро перешел в жуткий рев. Заложило уши. Казалось — сейчас должно произойти что-то ужасное. Все мы одновременно повернули головы к морю. Под нами, на высоте метров 200, совсем близко к берегу летело черное отвратительное чудовище. Ощерившись ракетами и пулеметами, над водой пронесся черный натовский бомбардировщик. Что он здесь делал? Зачем летел так низко у самого побережья Святой Горы? Может быть, летчик решил попугать монахов? Конечно, никто не испугался, но на душе осталось неприятное ощущение, как при неожидан­ной встрече с гниющим трупом падшего у тропы животного…

Перевалив на полукилометровой отметке хребет бокового отрога, тропа начала медленный спуск. Перед нами, на 1,5—2 кило­метра вперед, прости­­рался достаточно крутой осыпной склон. Несмотря на то, что осыпи имеют привычку время от времени сползать вниз, тропа просматривалась неплохо. Осторож­но, чтобы не вызвать каменную лавину, мы двинулись по осыпи друг за другом, пока, наконец, не вышли к кельям подвижников (см. фото 21 на вкладке).

Хождение по афонским тропам — это особый вид молитвенного делания. Ходить здесь просто так — нельзя. Сами обстоятельства удивительно помогают возбуждению молитвы. Во-первых, благодаря узости троп паломники вынуждены идти друг за другом. Это очень кстати, потому что мешает им вести праздные разговоры и помогает сосредоточению. А во-вторых, опасности от падения камня на голову, а также собственного падения в пропасть или сползания вместе с осыпью в какую-нибудь бездну весьма способствуют выработке молитвенного настроения. Вот почему всё передвижение паломника по Афону превращается в непрерыв­ную молитву. И это очень хорошо, потому что настоящим паломни­чеством может называться только такое вот молитвенное хождение. А иначе оно может выродиться в псевдодуховный туризм.

Идешь, бывало, от монастыря к монастырю и молитвочку держишь. Слева нависла скала, справа — пропасть, а внизу, под тобой, чайки кружат над морем. И так хорошо, так молитвенно на душе! Кажется, можешь идти и день, и два, и три. Ни пить, ни есть… Такая благодать! Как в раю… Паломничество в этом случае превращается в особый вид молитвы. Зашел в монастыр­ский храм — молись. Встал перед чудотворной иконой или святыми мощами Божиих угодников — молись. Оказался в каливе или пещере отшельника — молись. И Бог столько благодати пошлет душе молящегося, что хватит ее запаса на целый год. И будет паломник как на крыльях летать, преодолевая с ее помощью все невзгоды «скорбного сего земного жития»…

Вскоре мы спустились до отметки 300 метров. Судя по карте, совсем недалеко отсюда должна была нахо­диться пещера преподобного Нила Мироточивого. Множество изрезавших склоны оврагов и овражков, ложбинок и распад­ков, покрытых густой зеленью, не оставляли нам никакой надежды на то, что келью преподоб­ного Нила мы сможем найти самостоятельно. Прошлось стучаться в первую попавшуюся при дороге каливу.

У преподобного Нила

Добродушный пожилой монах из ближайшей каливы, с которым мы пытались общаться с помощью нескольких греческих слов, выученных в ходе недолгого путешествия по Афону, напоил нас водой и угостил лукумом собственного приготовления. Он, конечно, прекрасно понял, кто такой Агиос Нилус (греч. — святой Нил), и проводил нас до каменной площадки над морем, откуда вырублен­ные в скале ступеньки вели вниз, к келье преподобного. Голая поверхность крутой скалы со ступенями без перил производила сильное впечатле­ние. Оступившись, здесь уже не за что было бы схватиться, а неминуемый результат — свободный полет и падение в бездну (см. фото 15 на вкладке). Снова вы­глянуло солнце, окрасив серые скалы в теплые желтоватые тона. Сразу стало как-то веселее. Благо, нет ни малейшего ветерка. Не сдует! Перекрестились и… с Богом!

Площадка перед Ниловой кельей была тщательно выровнена и расширена благодаря подпорной стенке, которую монахи возвели на краю глубокой пропасти. От падения в нее паломников здесь предохраняли деревянные перила ограждения. На площадке едва умести­лась новая маленькая церковка в честь преподобного Нила с крашеным резным иконоста­сом цвета «кофе с молоком». Однако сама келья преподобного, в отличие от новопостроенной церкви, пребы­вала в плачевном состоянии. В ней давно уже никто не жил, и это сразу бросалось в глаза. Да и какой монах смог бы здесь спокойно молиться? Десятки паломников посещают ее ежедневно, исключая разве что два-три зимних месяца!

Келья преподобного Нила представляла собой высокую нишу в верти­каль­ной скале, которую от внешнего мира отделяла рукотворная стена из камней. В нижней части каменной кладки зиял черный дверной проем, окаймленный старыми деревянными балками. Внутреннее простран­ство ниши было поделено на три этажа деревянными перекрытиями. Окна распола­га­лись только во втором и третьем ярусе. Стена последнего этажа была сложена из деревянного бруса и оштукатурена. Штука­турка, правда, почти не сохранилась. Обнаженные брусья под действием дождей и ветров покрылись глубокими прожилками и кое-где сгнили. Вместе с ними сгнили и переплеты оконных рам, и полы, и внутренние перегородки между маленькими каморками. Мы вошли в дверной проем, который судя по всему давно уже привык обхо­диться без двери. О ней напоминали только ржавые крючья в косяках. Трехэтажная ниша в скале, закрытая снаружи стеной, служила отшельнику и его послушнику только жильем. Старая келейная церковь, где молился преподобный Нил, располагалась в глубокой естественной пещере на третьем ярусе. Свет в нее падал сверху, из пробитого в скале отверстия. По узкой деревянной лестнице мы поднялись наверх и, перешагивая через сгнившие половицы перекрытий, вошли в пещеру. Воздух в ней был влажным. Косые зимние дожди прямо через световое отверстие падали на песчаный пол пещеры, и он надолго удерживал влагу, высыхая лишь к середине лета. Каркас полусгнившего иконостаса выцвел настолько, что казался седым от старости. Прежних икон в нем, конечно, не сохранилось (кто-то из монахов кнопками приколол к доскам иконостаса несколько бумажных иконок). Это, конечно, не помешало нам помолиться на месте подвигов Нила Афонского.

Выйдя из кельи, мы вдруг поняли, что следует поторапливаться. Солнце уже низко склонилось к горизонту. Пока обходили глубокий каньон, в восточной стене которого прята­лась пеще­ра Нила Мироточивого, сумерки сгустились. Прежде чем скрыться за поворотом, мы бросили последний взгляд на маленькую церковь у пещеры. С тропы на западном склоне каньона она казалась абсолютно неприступной. При взгляде отсюда было совершенно непонятно — каким образом это сооружение держится на почти вертикальной трехсотметровой скале.

На Кавсокаливию