— Мы сейчас возьмем штурмом эти скалы! Сейчас мы их быстро оседлаем! Это всё нам нипочем! Горы здесь, как на Памире или Тянь-Шане. Вперед, на Джалал-Абад!

Это он нас так подбадривает. И мы идем к обрыву весьма решительно. Подходим к самым скалам. Антон посмотрел вниз — и у него весь пыл как-то сразу пропал. Говорит:

— Нет! Я, пожалуй, не полезу...

И в сторону.

Повернулся я к дьякону в толстых очках (зрение у него очень плохое — наверное, минус десять) и говорю ему:

— Отец, может быть, ты все-таки останешься? Мы с батюшкой все же опытные люди. Он тоже был альпинистом в молодости, занимался скалолазанием, высоты не боится. А у тебя зрение плохое, вдруг ты там чего-то не увидишь, да сорвешься — я боюсь за тебя... Твоя мама очень просила меня: «Берегите, батюшка, моего сы­ночка!» Я ей пообещал. Случись что с тобой — как отвечу матери?

Но дьякон продолжал настаивать:

— Нет, пойду!

И как я его ни уговаривал, твердит одно: «Пойду!» — и все тут, да еще приговаривает: «Ничего не боюсь!» Вижу: решимость есть. Ну, ладно, — это уже полдела. Значит и помощь Божия будет. У Антона-то была решимость, но как только он увидел эти скалы — она мгновенно испарилась. А у этого, казалось, мягкотелого интеллигента, кандидата экономических наук, — наоборот. Мы с нашим карульским отцом за него боялись, думали, дьякон испугается, — ничего подобного! Все наоборот получилось.

Помолились, и… с Богом! Первым пошел вниз по цепи хозяин каливы:

— Вы ждите меня наверху, не спускайтесь, пока я вам не крикну...

При таком спуске необходимо идти только поодиночке. Если начать спускаться друг за другом — камень может случайно вылететь из-под ног и ударить по голове впереди идущего. Дождался я, пока наш провожатый сошел и укрепился на какой-то площадочке, — и заглянул в пропасть: подо мною его уже не видно — он, вероятно, где-то внизу, в сторонке. Начинаю теперь спускаться и я. Левой рукой держусь за цепь, а ногой ищу выемку, в которую можно было бы поставить носок ботинка. Правой рукой ощупываю поверхность скалы, пытаясь найти бугорок или впадину, чтобы зацепиться за нее пальцами. И вдруг — откуда ни возьмись (ведь дьякон еще не начал спуск, ждет, когда я ему крикну) — летит сверху камень. И так он точно летит, что снайперски ударяет меня по руке, которая держит цепь. От неожиданной боли рука у меня рефлекторно разжимается... Но усилием воли в последний момент я вновь сжимаю ее. И думаю: «Пожалуй, будь камешек чуть-чуть побольше, а удар посильнее — летел бы я уже в пропасть. Да, в такой непредвиденной ситуации помочь бы мне никто уже не смог...» Немного я даже запереживал от неожиданности... Предусмотреть такой случай практически невозможно, ведь надо мной никого не было. Спускался я один... Вероятно, за молитвы моих чад духовных Господь еще раз помиловал грешника...

Когда я осознал, что удержался на скале и мне пока более ничего, кроме собственной неосторожности, не грозит, — успокоился и продолжил свой путь. Наконец, спустился на небольшую площадку перед пещерой, в которой ожидал нас отец-пустынник. У самого ее устья, почти закрывая проход, рос покрытый цветами куст. Это ветром нанесло в трещины немного землицы — вот куст и пророс.

— Отец дьякон, спускайся! — крикнул я и полез сквозь неширо­кое устье в темноту. Глаза быстро привыкли, и я увидел, что пеще­ра расширяется, превращаясь в зал, похожий на огромную линзу. Справа от входа в полутьме белело странное сооружение, расположенное почти в центре пещеры. Там стояла выложенная из камней и даже оштукатуренная стена шириной метра полтора и высотой около двух метров. Нижняя часть стены была значительно шире и выступала вперед, образуя что-то наподобие стола или широкой полки, на которой стояли ветхие иконы. Немного дальше — еще одна небольшая каменная полка. На ней грудой лежали берцовые кости, ребра, позвонки и два черепа. «Вероятно, — подумал я, — эти странные сооружения когда-то служили пещерникам в качестве престола и жертвенника. Должно быть, не одно десятилетие они молились в этой пещере и спали на голой земле, не заботясь ни о чем земном. Такие подвижники питаются обычно только сухарями и дождевой водой. Обходятся без вещей. А когда истлевает одежда — не заботятся и о ней. Их покрывает иная одежда — благодать Божественного Духа, которая и греет, и питает верных своих рабов».