У израильтян — так пишет священный историк — была жестокая брань с моавитянами. Царь моавитский истощил все средства к отражению врагов, но без успеха. Наконец, осажденный в стенах царственного града своего, он обращается к последней крайности: берет первенца своего, который уже разделял с ним престол, возводит его на стену города, и в глазах всех неприятелей, приносит в умилостивительную жертву всесожжения. Такой беспримерный поступок произвел то, чего не могли сделать ни мужество, ни оружие: осаждающие тотчас прекратили осаду и брань и возвратились домой. И бысть, — говорит священный историк, - раскаяние великое во Израили… и возвратишася в землю свою (4 Цар. 3; 27).
Нужно ли подробно сказывать, братие, как разительный случай сей идет к тому, что воспоминаем теперь мы? Ах, и пред нами жертва, и пред нами возлюбленный Первенец, принесенный во всесожжение рукою Отца! И для чего принесен Он? Брань, ужасная брань, издавна идет у человека с Богом. Царь Небесный делал все для вразумления врагов Своих: и гремел против них проклятиями, и осыпал их дарами и благословениями, и заставлял небеса поведать славу Свою, и повелевал земле сотрясаться от сея славы; писал закон и на сердцах каменных, и на скрижалях каменных; но брань продолжалась! Ослепленные потомки несчастного праотца продолжали верить более змию-губителю, нежели Творцу и Промыс-лителю; никто не отлагал безумного желания, быть яко Бози (Быт. 3; 5); все шли дерзновенно противу уставов неба. Что же делает наконец Царь Небесный? Увы, и Он берет Сына Своего возлюбленного, Его же положи наследника всем, Им же и веки сотвори (Евр. 1; 2), берет, и пред лицом всего мира возносит Его на Крест, глаголя: еда како, Его видевше, усрамятся смерти Сына Моего! (Лк. 20; 13).
И подлинно усрамилось многое. Усрамилось солнце, скрыв лучи свои среди полудня; усрамилась земля, сотрясшись в основании своем; усрамились камни и завеса храма, расторгшись в минуту смерти Сына Божия; усрамилась сама смерть, дав свободу восстать из гробов многим телесам усопших святых (Мф. 27; 52). Но люди, люди, ах, они не усрамились! Сын заклан, но брань продолжается! Жертва принесена, но духовный Иерусалим в осаде! Много ли раскаяния видим пред Голгофой? Только два — Петрово и Иудино, но из них последнее тотчас окончилось вечной бранью. Много ли произошло и из раскаяния на Голгофе тех, кои, видяще бывающая, били в перси своя? Бия в перси, они возвращались, как замечает Евангелист, домой, между тем как тело Божественного Страдальца продолжало висеть на кресте. Что видим и ныне у сего гроба? Зрелище кровавой жертвы собирает вокруг себя каждый раз множество зрителей; плоть и кровь невольно умолкают, на время, при виде окровавленной плоти Сына Божия; гонимый крестом мир, по-видимому, убегает и сокрывается; с смертью Господа оживает у многих совесть, но проходит несколько дней печали, изображение Божественного Страдальца уносится от глаз, — и паки начинается брань с небом, паки спешат преломить печать мира и завета, утвержденного кровью Сына Божия.
Что причиной малого действия на сердца наши смерти Сына Божия? Мала жертва? Но другого Сына у Царя Небесного нет. Не велик и не тяжел крест? Но от него тряслась земля. Мало огня во всесожжении для разогрева хладных сердец? Но обратитеся и видите, аще есть болезнь, яко Его болезнь! В нас, в нас самих, братие, причина нашего нечувствия и окаменелости: и трудно ли открыть ее? Для того, чтобы образ страданий и смерти Христовой оказывал постоянное действие на жизнь нашу, — для сего необходимо, чтобы он с плащаницы перешел в нашу душу, чтобы оставался там не два, или три дня, а всегда. В таком только виде, — усвоенный душе и сердцу, сей Божественный образ может действовать на нашу жизнь и спасать нас от грехов. Но, много ли христиан, у коих образ страданий Спасителя их постоянно изображен в душе и сердце? И может ли он изобразиться там, когда мы так мало и так редко размышляем о крестной смерти Господа нашего?