Любопытно было бы проследить за ходом рассуждений дьякона-миссионера. Он начинает статью с рассказа о том, что был приглашен на биофак МГУ, т. е. В собрание убежденных эволюционистов, и был принят прохладно.

"И лишь после того, как на следующей встрече я пояснил, что в православии возможно иное прочтение первых глав книги Бытия — отношения с аудиторией наладилось" [108].

Но беда вся в том, что у Святых Отцов другого понимания книги Бытия нет. И весь миссионерский успех отца дьякона в последующие встречи со студентами биологами был не успехом уловления душ в сети апостольского Православия, но, увы, стал еще большим запутыванием учащихся в сети ереси эволюционизма, в которой они пребывали со школьной скамьи.

Пусть в следующий раз о. Андрей придет с лекцией в акушерское училище и, чтобы не возлагать сверх необходимого на людей бремена тяжкие и неудобоносимые, не будет настаивать на том, что Пресвятая Богородица стала Матерью, пребывая Девою. Так, по всей вероятности, будет легче уловить практикующих гинекологов, специалистов по этим вопросам, в сети вдохновенной проповеди. Не потребуется от слушателей ни "жертв интеллектом", ни логического скачка, да и в союзники найдется кого взять — протестантов всего мира, которые "не настаивают" на догмате о приснодевстве Богородицы Марии: Однако, такое миссионерство, очевидно, также не будет проповедью Православия, но лишь утвердит людей в ереси и хуле. Совсем не так проповедовал в афинском Ареопаге святой Апостол Павел. Похвалив греков за их благочестие, апостол языков не постеснялся назвать безумную для эллинов весть о воскресении Христа из мертвых.

"Слышавше же воскресение мертвых, овии убо ругахуся, овии же реша, да слышим тя паки о сем. И тако Павел вышел от среды их"

(Деян. 17, 32–33).

Положительное содержание христианского благочестия не может зависеть от того, в какой аудитории говорит проповедник — перед язычниками, биологами-эволюционистами или акушерами-гинекологами. Даже малая ревизия Священного Предания Церкви может привести к великим догматическим искажениям.

Вольное перекраивание Шестоднева приводит к переосмыслению всего мироздания — вопросов, связанных с Адамом, его грехопадением, его искуплением кровью Иисуса Христа. О. Андрей пытается представить в виде абсурда никем не предлагавшийся "догмат" "о точном числе часов миротворения". Но он не замечает за своей усмешкой, что речь идет вовсе не об этом, а о вещах более серьезных. Так в Символе Веры можно было бы потешиться над "лишними" словами: "при Понтийстем Пилате". Казалось бы, какое значение для нашей веры имеет имя иудейского прокуратора, при котором кровью Богочеловека был заключен Новый Завет? Не стоит ли, осмеяв эту "недогматическую" вставку в вероучительный текст, отредактировать Никео-Цареградский Символ?

Однако всякому православному христианину должно быть ясно, что указание в Символе Веры на Пилата является конкретной исторической привязкой, причем не произвольной и безразличной, но вполне определенной. Так написано и в Катехизисе: "Для чего сказано, что Иисус Христос распят при Понтийстем Пилате?" — "Дабы означить время, когда Он распят". Но точно такие же мотивы — достоверности и исторической привязки — требует четкого определения времени жизни Адам, как мы верим не в "какого-нибудь" Адама, а в библейского. Никакого повода для потехи здесь не видится.

Тема об эволюции явно не удается отцу Андрею. О других вопросах он пишет ярче и вернее. Приведем характерный пример рассуждений о. дьякона.