“Ряд развлечений должен быть уничтожен как рассадник пошлостей. Фронт образования должен очистить притоны дураков, сидящих за кружкой пива. Также явление ругательства должно найти более строгое наказание” (Община, 63).

   “Суровость приветствую. Указываю, как изгнать насмешливые шутки” (Община, 78).

   “Мы бывали в ваших театрах и мало ощущали их нужность” (Община, 180).

   “Пища в общине должна быть растительная. Еда дважды в день достаточна. Долго за столом не сидим”. (Община, 148).

   “Анонимность останется в идеале правильной эволюции… Община будет стремиться к анонимности. Но без психомеханики такая анонимность будет уродлива” (Община, 176). А чтобы такая коллективистская анонимность достигалась быстрее, лучше переселить всех из “крупных городов” в общежития. “Не только надо оторваться от дома, но надо преобороть само понятие дома. Эволюция свергает понятие дома-тюрьмы. В насиженном месте столько закопченности, столько кислоты и пыли. Мы против затворничества, но маленькие домики, с проплесневевшей атмосферой, хуже пещер. Да, да, да! Следует покончить с пристанями пошлости” (Община, 93).

   Есть у Елены Рерих еще одно предложение, которое я просто не дерзаю комментировать. Она предлагает “Устроение женщин по государственной линии”850.

   Наконец, должно быть проведено изгнание домашних животных. “Никакие животные не допускаются в жилые комнаты. Даже птицы не могут находиться в спальне. Все низшее привлекает низшее. Кошки вообще рассматриваются как сущности, определенно принадлежащие к темным группировкам”851. Дело в том, что они мешают слышать космические голоса. “Сама видишь, как даже птицы оказываются мешающими”852. “Не забывай кошачий концерт. Тянутся вонючие нити к вам, временно направлено много стрел. Они как бы обесцвечивают пространство… Опыт должен преодолеть разные условия. Скоро и птицы, и кошки не окажут влияния… Когда удастся выгнать всех кошек из вашего дома?”853.

   Говоря об отношениях Елены Рерих к животным, надо заметить, что она не была такой уж “зеленой”, как некоторые из современных нью-эйджеров, всерьез обеспокоенных вымиранием акул-людоедов. Елена Рерих более практична: “Счастье миров может слагаться и без бегемотов и носорогов, очень отвечавших складкам былых напластований. Если известного рода люди являются подражанием бегемотов, то – та же участь. Животные должны работать, должны завоевывать право на жизнь” (Озарение, 3,6,14). Так что очень может быть, что когда теософы проломятся по миру “как слоны лес переходят”854 , то бегемотов не останется…

   А еще Елене Ивановне, как мы помним, во дни особенно напряженных контактов с Космосом было трудно переносить голоса детей855 … Также – no comments.

   Я не утверждаю, что Рерихи набросали какое-то небывало мрачное общество. Нет – они лишь довольно тщательно воспроизвели стереотипы утопического мышления, обогатив жанр социальной фантастики оккультными орнаментами. Логика их мысли вполне понятна. Понятен и манифест авангардистского художника Малевича, увлекавшегося теософией856 : “бросить весь накопленный багаж блага вчерашнего… разбить Церковь, семью, уничтожать старые города и деревни каждые пятьдесят лет,.. создать экономический совет по ликвидации всех искусств старого мира”857.

   Кроме того, я знаю, что и из трудов православных публицистов можно набрать коллекцию вполне пугающих предложений и общественных идеалов, в которой окажется немало общего с рериховской теократией. Например, в 20-е годы нашего века софийский архиепископ Серафим (Соболев) в книжке “Русская идеология” предлагал ввести смертную казнь для проповедников атеизма… Но ведь архиеп. Серафим – не основоположник православия. В многовековой истории Церкви, начинающейся с Евангелия, он не более чем весьма периферийная фигура. Вот если бы возникла “Истинно-православная Серафимовская Церковь”, то ее надо было бы бояться, потому что любая религиозная община стремится к буквальному исполнению всех заветов своего основателя.

   В Православной же Церкви есть Евангелие для того, чтобы выправлять слишком человеческие, слишком страстные, слишком “сиюминутные” порывы позднейших проповедников. Но рериховцы считают себя выше суда Евангелия. Евангелие для них не достаточно “подлинно” (“Невозможно допустить, чтобы Евангелия, из которых первое написано чуть ли не через сто лет после ухода Христа, и после того, как они прошли цензуру стольких ревнителей, могли в точности выражать мысль Христа”)858. А вот труды Рерихов и Блаватской – это как раз непогрешимое “священное писание”. По законам религиозного мышления труды основателей движения, как находящиеся в несравненной близости к Источнику Истины, воспринимаются в качестве несравненно более истинных, чем размышления любых последующих учеников. И если о неудачных мыслях одного из тысяч православных епископов достаточно лишь пожалеть, то такие же советы основоположников рериховского движения заслуживают уже гораздо более серьезного отношения. Православный останется православным, если оценит совет владыки Серафима как “неправедный”. Рериховец вряд ли со столь же спокойной совестью сможет назвать неправедными заветы своих “Махатм”.

   Во всяком случае разговор о прелестях оккультной теократии был необходим хотя бы для того, чтобы показать, что теософия не имеет никакого нравственного преимущества над историческими религиями. Идеал теософии не является более бескровным, чем практика исторических религий. А потому вполне непонятна логика мысли тех, кто и поныне пытается рекламировать “Живую этику” Рерихов как высший плод духовного развития человечества.

   Я также не утверждаю, что Валентин Сидоров или Людмила Шапошникова (нынешние возглавители рериховского движения) лелеют в своих сердцах очертания подобных утопий и на ночных совещаниях составляют инструкции на тему “Как нам организовать революцию”859. Дело не в их личных амбициях. Сами по себе они, наверно, добрые люди.