Утром в среду на Рязанское подворье к патр. Иеремии приехали царские и Патриаршие дьяки с подарками, в эти дни "явленными" ему на парадных обедах. В ответ Иеремня послал Иову ослятю для новой церемонии объезда города.

После литургии, отслуженной патриархом Иовом в Успенском Соборе, он давал у себя обед своему духовенству, боярам, боярским детям, приказным и гостям. После 3-го кушанья Иов опять на осляти объехал остальные части внутреннего города. Ослятю вел сначала Б. Годунов, а затем царский окольничий, кн. Лобанов-Ростовский.

В четверг 30 января Иов ставил в митрополиты нареченного Александра Новгородского, а на следующий день — Варлаама Ростовского.

В начале февраля патр. Иеремия испросил дозволение съездить в Троице-Сергиевскую Лавру, где принимали его с почетом и, конечно, снабдили богатыми подарками.

Так закончились праздничные дни для Москвы и горькие для греков из свиты Иеремии, особенно для друга его Иерофея, митрополита Монемвасийского. Они скорбели, что Иеремия был "обведен вокруг пальца" москвичами, вовлечен ими в "невыгодную сделку", в нарушение канонов, в незаконное возвеличение Москвы и уничижение и своего звания "вселенского патриарха", и всех греков вообще. И эта греческая оппозиция еще показала себя в ближайшем будущем.

С наступлением Великого Поста Патриарх Иеремия стал проситься отпустить его домой. По этому поводу на подворье к Патриарху Иеремии приехал сам Б.Ф. Годунов и попросил еще остаться в Москве; во-первых потому, что с весенней распутицей путешествие по русскому бездорожью очень мучительно, во-вторых потому что московское правительство хотело от патр. Иеремии еще получить письменный документ, скрепляющий то, что им было совершено de facto. При обычном нормальном ходе дел, разумеется, порядок был бы обратный: учредительный акт был бы составлен раньше посвящения русского патриарха или, по крайней мере, заготовлен заранее и подписан в один из моментов церемониала посвящения. А здесь произошло сначала торопливое посвящение по методу "куй железо пока горячо", а затем уже — его узаконение. Это была продуманная система Москвы создавать факты (faits accomplies) и ими же связывать. Томительным держанием в Москве добились от Иеремии первого факта. Теперь вторым задерживанием — имели в виду добиться дальнейшего. Конечно, за подписью Иеремии нужно было получить еще подпись и других Восточных Патриархов. Но вслед за "Вселенским" им было сделать это легче и почти обязательно. А без подписи, оставленной в Москве, и сам Иеремия мог заколебаться и отступить под давлением греческой оппозиции.

За эти недели в Москве конкретизировали ту программу возвышения и увеличения чинов русской иерархии, которая вытекала из учреждения патриаршества, чтобы впредь патриарх поставлялся достаточным числом митрополитов и архиепископов, а митрополиты и архиепископы — патриархом.

К двум прежним митрополиям прибавили еще две: Крутицкую — в самой Москве, в помощь патриарху, и Казанскую, на которую возведен был архимандрит Преображенского монастыря в Казани Гермоген, будущий патриарх. Затем шесть архиепископий: в Твери, Вологде, Суздали, Нижнем Новгороде, Рязани и Смоленске. И восемь епископий: к двум прежним — в Чернигове и Коломне — прибавлено еще шесть: в Пскове, Белозерске, в Устюге, в Ржеве, Дмитрове и Брянске.

Нужно было все эти конститутивные перемены в русской церкви закрепить в учредительном акте, в статуте конституции, в "уложенной грамоте", по тогдашней терминологии. Составлена она была, конечно, в царской канцелярии, хотя ей придана форма и слововыражения как бы соборного уложения. Грамота написана на большом пергаминном листе, хотя и скорописью, но с золотой заставкой и золотыми начальными буквами. Содержание ее не соответствует фактам. Тут утверждается об учреждении русского патриаршества якобы с согласия всего Востока: "по изволению царского величества", по совету "со всем освященным собором великого российского и греческого царствия" и согласно с "избранием" самого Иеремии цареградского "и прочих вселенских патриархов — александрийского, антиохийского, иерусалимского — и всего собору греческого, по правилам божественных апостол и св. отец". Основная, чисто московская идеологическая мотивировка учинения русского патриархата — идея Третьего Рима здесь вложена в уста самого Иеремии. На мысль царя о патриаршестве Иеремия якобы отвечает: "В тебе благочестивом царе Дух Святый пребывает, и от блага сицевая мысль тобою в дело произведена будет. Право и истинно Вашего благородия начинание, а нашего смирения и всего освященного собора того превеликого дела свершение. Так как ветхий Рим пал от аполлинариевой ереси, а второй Рим — Константинополь находится в обладании у безбожных турок, то твое, благочестивый царь, великое российское царство — третий Рим — превзошло благочестием все прежние царства; они соединились в одно твое царство, и ты один теперь именуешься христианским царем во всей вселенной; поэтому и превеликое дело (учреждения патриаршества), по Божию промыслу, молитвами чудотворцев русских и по твоему царскому прошению у Бога и по твоему совету исполнится". Надо полагать, что эта русская редакция слов Иеремии все-таки не является прямой неправдой. Она соткана из тех комплиментов, которые не раз приватно и в официальных речах Иеремия высказывал о московском православном царстве и русском благочестии.

Затем идет пункт о новых митрополиях и епархиях; о поставлении русских патриархов по избранию собора и утверждению царя с извещением Вселенского патриарха; о поставлении епископов патриархом по избрании их собором с утверждения царя.

Под грамотой — печать царя, но не подпись его. Затем подписи: Иеремии и Иова и их печати. Подписи митрополитов и архиепископов (у 7-ми и печати). Всего 32 подписи; в том числе и архимандритов, и игуменов, и соборных старцев, как полноправных членов собора, по русской практике. Тут и греческие подписи: Иерофея, митр. Арсения и архимандрита Христофора. Один Иерофей Монемвасийский долго не соглашался подписывать: "Что это за грамота?" — допрашивал он дьяка А. Щелкалова, — "и что я должен в ней подписывать?" Щелкалов объяснил: тут написано, как вы поставили патриарха и как пришли сюда. "Тогда почему же не написать ее по-гречески и почему не дать предварительно выслушать?" (это доказательство, что грамота вышла не от собора, а из канцелярии прямо для подписи). Иерофей долго не подписывал, говоря, что он опасается, "как бы не разделилась церковь Божия и не явилась бы в ней другая глава и не произошла бы великая схизма". Очевидно Иерофей не переваривал московской идеи Третьего Рима. Сам стоя на уровне греческого КПльского "папизма", он всерьез боялся "папизма" русского. Он увидел, что русские считают себя главой Православия и хотели бы усвоить и "поглотить" в себе "вселенский" патриархат. Иерофей признает, что в конце концов он подписал грамоту только из страха, чтобы его не утопили в Москва-реке. Видимо, царские пристава попугивали Иерофея, как ослушника царской воли. Иеремия должен был заступиться за него и даже для успокоения совести друга совершил обряд заклятия на русских, если они учинят ту схизму, какой опасался Иерофей.

Лишь после подписей "Уложенной Грамоты" дали Иеремии отпуск в КПль.

Перед отъездом царь снова торжественно принял во дворце Иеремию и его спутников. Царь старался обласкать Иеремию и смягчить его горечи. Он взял его за руку, возвел на свой трон и усадил рядом. Патриарху и свите дали новые дары: золотые и серебряные кубки, материи, меха, шубы и деньги. Патриарху вручена была дорогая митра, украшенная жемчугами и дорогими камнями с образом Деисуса на челе, с Распятием наверху и иконками разных святых вокруг. Жемчужная надпись вокруг гласила: "От царя патриарху". Гости благодарили и обещали молиться. Арсений Эласс. воспользовался моментом и устроил свою карьеру. Он встал на колени пред царем и молил навсегда оставить его в России. Царь обещал, и Арсений спокойно дожил свой век богатым русским архиереем.

Напрашивается предположение, что Арсений по соглашению с подозрительным Иерофеем и патриархом решил остаться в России помимо соображений карьеры и в качестве "наблюдателя" за развитием пугавшего греков русского "папизма".