Новый уровень понимания и новое определение цели в высшей реальности, в исполнении человека и человечества в Царстве Божьем, которое может не только вносить позитивное в человеческую жизнь, но и переносить негативное: в свете и в силе Иисуса Христа предлагается высочайший смысл не только для жизни и деятельности, но также для страдания и смерти человека, не только для истории успеха, но и для истории страдания человечества и верующего.

Говоря кратко, для конкретного человека и сообщества Иисус Христос личностно вместе со своим словом, делом и участью есть:

приглашение («у тебя есть возможность!»),

призыв («ты должен!»),

вызов («ты можешь!»)

и, следовательно, основополагающая модель нового пуши жизни, стиля жизни, смысла жизни.

2. Освобожденные для свободы

Все богословские речи, все христианские программы о «новом человеке», «новом творении» остаются безо всяких общественных последствий, даже часто способствуют сохранению бесчеловечных общественных отношений, если христиане сегодня убедительно не являют миру этого «нового человека», это «новое творение» в борьбе против несправедливых структур. Кто не страдает ежедневно в той или иной форме от этих часто анонимных и непрозрачных структур, будь то в браке и семье, на работе или учебе, в жилищных или экономических реалиях, на рынке труда, в союзах, партиях, организациях? «При определенных социальных условиях освобожденное и освобождающее поведение практически исключено. Существуют места проживания, которые систематически разрушают связь мать–дитя; существуют формы организации труда, которые дарвинистически определяют отношение сильного к слабому и тем самым убивают такие способности, как готовность помочь, сострадание или благородство, считающиеся бесполезными для производства. Если изменятся условия, то есть жилищные условия станут более человечными, формы организации труда – более кооперативными, то будет создана возможность другой жизни: не более, но и не менее» (Д. Зёлле [Solle]).

Страдание ясно показывает, насколько стационарна история человечества по своей сути. Много ли изменили в ней все неоспоримые технологические эволюции и политико–социальные революции? В истории страдания человечества едва ли заметна серьезная эволюция или революция. Кому тяжелее: египетскому рабу строящему пирамиды Среднего царства во втором тысячелетии до Христа или южно–американскому шахтеру в конце второго тысячелетия после Христа? Чье бедствие больше: в пролетарских поселениях нероновского Рима или в трущобах современного Рима? Что было хуже: массовые депортации целых народов ассирийцами или массовые уничтожения в нашем столетии немцами, русскими, американцами? Огромные современные возможности борьбы со страданием, кажется, довольно точно соответствуют возможностям созидать страдание. Поэтому здесь лишь условно существует «новое под солнцем». Единственное утешение заключается в том, что великие ответы и надежды также сохраняются, и тем самым не только история страдания, но и история надежды человечества, несмотря на все огромные потрясения, проявляет определенную стабильность. Это относится не в последнюю очередь и к вопросу, на который следует дать понятный и приемлемый ответ: что в конечном счете важно в человеческой жизни?