«Князь Борис страстно любил охоту и пожелал в одном доме, в котором нередко останавливался, нарисовать картину, дабы днем и ночью иметь услаждение для глаз. Такое желание им овладело, и он пригласил одного монахахудожника из числа наших ромеев по имени Мефодий, а когда тот к нему явился, по некоему провидению Божию велел писать не битву мужей, не убийство зверей в животных, а что сам захочет, с условием только, что эта картина должна вызывать страх и ввергать зрителей в изумление. Ничто не внушает такого страха, знал художник, как второе пришествие, и потому изобразил именно его, нарисовав, как праведники получают награды за свои труды, а грешники пожинают плоды своих деяний и сурово отсылаются на предстоящее возмездие. Увидел Борис законченную картину, через нее воспринял в душу страх Божий, приобщился божественных наших таинств и глубокой ночью сподобился божественного крещения» (Продолжатель Феофана. 4,15).

«Затем прислали греки к Владимиру философа, так сказавшего: "… Установил же Бог и день единый, в который, сойдя с небес, будет судить живых и мертвых и воздаст каждому по делам его: праведникам – царство небесное, красоту неизреченную, веселие без конца и бессмертие вечное; грешникам же – мучение огненное, червь неусыпающий и мука без конца. Таковы будут мучения тем, кто не верит Богу нашему Иисусу Христу: будут мучиться в огне те, кто не крестится". И сказав это, философ показал Владимиру завесу, на которой изображено было судилище Господне, указал ему на праведных справа, в веселии идущих в рай, а грешников слева, идущих на мучение. Владимир же, вздохнув, сказал: "Хорошо тем, кто справа, горе же тем, кто слева". Философ же сказал: "Если хочешь с праведниками справа стать, то крестись". Владимиру же запало это в сердце» (Повесть временных лет. Лето 986).

В обоих случаях величайшее миссионерское воздействие оказала икона с разъяснениями христианина. Это – православная миссионерская константа («типикон»). Даже в советские времена миссионерским центром был «церковноархеологический кабинет» при Московской Духовной Академии. Для тех, кому удавалось попасть в этот музей церковной живописи, семинаристы рассказывали и о сюжетах икон, и о своей жизни. Думаю, что не одна тысяча советских сердец повернулась к православию в тех небольших залах…

Но иконы, столь впечатлившие славянских князей – это иконы Страшного Суда. А вот именно их вряд ли стоит вносить на ознакомительные беседы в современные классы и аудитории.

– Почему? Они же вполне каноничны? Вы стыдитесь части церковного предания?

– Они каноничны – в смысле соответствия иконографическому канону. Но не догматичны. В православной догматике не детализованы ни муки, ни райские радости974. Для подобной детализации есть решительные ограничения.

О рае апостол Павел сказал: Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его (1 Kop 2:9).

А об аде есть слово самого Христа: Идите от Меня, проклятые, огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его (Мф 25:41). «Я Царство готовил вам, – говорит Христос, огонь же не вам, но дьяволу»975.

Ад – для дьявола, а, значит, не для людей. Это и страшно: оказаться в принципиально бесчеловечном мире. В мире, где человек не принимается в расчет. В мире, где ничто не узнаваемо, не познаваемо, не контролируемо. Ты ничего не можешь изменить. Все безымянно. Все – ненаше. И все не «нас ради человек и нашего ради спасения». Тут уж даже комарам и паукам обрадуешься – хоть чтото знакомое…

Так что не стоит переносить человеческие представления (пусть и кошмарные) в мир принципиально бесчеловечный. Оттого и нет в Церкви догматизированного описания адских мук. В святоотеческом учебнике догматики – труде преподобного Иоанна Дамаскина – просто нет главы «ад». И сказано об этом состоянии святым Иоанном лишь одно предложение: «Дьявол и демоны его, и человек его, т. е. антихрист, нечестивые и грешники будут преданы во огонь вечный, не вещественный, каков у нас, но такой, какой знает один Бог» (Точное изложение православной веры 4, 27).

Наверно, кроме богословов, нет на земле другой такой профессии, представители которой настолько не стесняются говорить «не знаем». Ад – это тайна в квадрате, ибо понять ее можно, лишь прикоснувшись к другой тайне – тайне Рая976. «Лишение царства – это наказание лютее огня. Лишение небесной славы есть мучение более жестокое, нежели геенна. Этого нельзя представить в слове: мы ведь не знаем и блаженства вечных благ»977.

Тьма внешняя (Мф 8:12) – внешняя по отношению к человеческому нынешнему опыту. Говоря философским языком – трансцендентная. А на славянском языке – кромешная. Ты оказываешься кроме человеческого мира. Он может быть видим из тех «пространств». Но уже невозможны никакие действия, могущие нас вернуть в мир Бога и людей.

Но сейчас разговор не о догматике, а о миссии. Икона Страшного суда – миссионерскопедагогическая находка. Да, огрубляющая церковную веру, но как видим на примере славянских князей, действенная.

Вопрос в том, что сегодня реакция людей на подобную икону оказывается совсем не той, на которую мог бы рассчитывать миссионер.