Итак, Олав Триггвесон – сын норвежского конунга Триггве. Ему было 5 лет, когда враги убили отца Олава и преследовали малолетнего наследника и его мать Астрид. Вместе с несколькими преданными людьми (среди них были воспитатель Олава Торольв Вшивая Борода и его сын Торгильс) им удалось скрыться на непроходимом болоте. Когда преследователи потеряли след, вдова с сыном бежали в Швецию, к своему родичу Хакону Старому. Тот, понимая, что не сможет защитить Астрид и ребенка, решил отправить их в Гардарику (Русь), к брату Астрид, Сигурду, который, как говорится в древних сагах, был в большом почете у князей Руси. Как раз в это время у причала стояли суда русских купцов, собиравшихся возвращаться на родину. Хакон снабдил Астрид всем необходимым для путешествия и долго стоял на берегу, следя за отплывающим кораблем… Увы, на этом злосчастия Олава не закончились. На русский торговый караван напали эстонские пираты, промышлявшие работорговлей. Они перебили купцов и моряков. На глазах у Торгильса пират Клеркон убил его отца, а Олав навсегда разлучился с матерью, проданной в рабство. Мальчиков же Клеркон обменял… на козла. Так они стали рабами у некоего Клерка. Вскоре тот постарался избавиться от двух юных норвежцев: отдал их эстонцу Эресу за новый плащ. На хуторе эстонца будущий конунг и его названый брат провели шесть лет.

Случилось так, что его родной дядя Сигурд, собирая дань с эстов для князя Владимира, прибыл на хутор Эреса. Олав приветствовал прибывших воинов, а Сигурд спросил у него:'Ты, вижу я, хороший мальчик, но отчего ты ничуть не похож на местных жителей, ни внешностью, ни своей речью? Скажи мне свое имя, какого ты рода и где твоя родина?" Олав ответил:/#Олавом зовусь я, Hoper– моя родина, а род мой – королевский".

Тогда Сигурд вновь спросил: "Каково же имя твоего отца или матери?" Олав ответил: "Трюггви зовется мой отец, и Астрид – мать". После этого Сигурд сошел с коня, расцеловал племянника и забрал с собой в Новгород. С ними поехал и Торгильс. Там, в древней столице северной Руси, Олав жил с Сигурдом до тех пор, пока не случилось событие, которое могло стоить ему жизни. Когда ему было 12 лет, он пошел с названым братом на торг и увидел в руках у одного человека топор своего воспитателя Торольва, убитого пиратами. Едва Олав начал расспрашивать незнакомца, как по голосу узнал Клеркона, убийцу и работорговца! У Олава был в руке маленький топор, и он ударил им Клеркона по голове так, что разрубил ему мозг; затем побежал домой и рассказал обо всем Сигурду, своему родичу, а тот отвел племянника в покои княгини и поведал ей о случившемся. В то время в Новгороде были суровые законы – «следовало убить всякого, кто убьет не осужденного человека». Убийца, каковы бы ни были его возраст и мотивы, должен был умереть. Причем покарать его мог любой новгородец. «Бросился весь народ, по обычаю своему и законам, искать, куда скрылся мальчик. Говорили, что он во дворе княгини и что там отряд людей в полном вооружении. Сказали об этом конунгу. Пошел он туда со своей дружиной и не хотел, чтобы они бились. Устроил он тогда мир, а затем и соглашение. Назначил конунг виру, а княгиня заплатила. С тех пор был Олав у княгини, и она его очень любила». В саге «История Норвегии» сказано, что Владимир счел месть Олава справедливой, а действия решительными и усыновил его. Князь дал Олаву дружину, с которой тот ходил в разные земли, воевал, совершал подвиги и обретал славу. Далее говорится: «Вернул он назад все города и крепости, которые раньше находились под властью конунга Гардов. И много иноземных народов подчинил он власти конунга Вальдамара».

Олав девять лет служил в новгородской дружине киевского князя Владимира.

Однажды во сне ему было откровение: «Небесный голос призвал его для познания истинного Бога отправиться в Византик». Он отправляется в Грецию, получает там знамение креста (prima signatio) от греческого епископа Павла, которого он просит отправиться с ним, дабы крестить язычниковрусских. Епископ, «великий друг Божий», согласился, но просил Олава ехать вперед и уговорить правительство конунга Вальдамара разрешить ему насаждать в Гардарике христианство.

Вальдамар сначала решительно воспротивился изменить вере отцов. Но жена Вальдамара вняла истине и переубедила его. Умирающая старухамать Вальдамара предсказала, что Олав окончательно обратит Вальдамара в христианство (по мнению академика Шахматова, мать Владимира, жена Святослава, Малафреда (Малуша), уже была христианкой). Сам же Олав, согласно версии отдельных источников, вновь отправился в путь и в 993–995 гг. у берегов Ирландии сам принял окончательное крещение и крестил народ свой979.

В этой истории важно разделение времени оглашения и крещения (и для конунга Вальдемара и для Олава). И – уже знакомый нам мотив передачи веры от варваров к варварам.

Немало аргументов и просто материалов для размышления можно найти через изучение русской миссии XIX–XX веков. Помимо архиерейского совещания в Казани в 1885 году, до революции прошли еще пять миссионерских съездов: 1й миссионерский съезд состоялся в Москве в 1887 году; llй – там же в 1891; Шй – в 1897 году в Казани; IVй – в 1908 году в Киеве (он собрал 600 человек!); Vй в июле 1917 года в Бизюковском миссионерском монастыре Херсонской губернии. Знакомство с их материалами необходимо для историка православной миссии (хотя и малоплодотворно для реального миссионера – ибо разговор на этих съездах преимущественно шел о подавлении староверия). Но и ошибки той миссии тоже важно знать, чтобы избегать их сегодня (к числу ошибок я отношу пожелание этих съездов насытить школьные программы все новыми и новыми антисектантскими уроками – от антистароверческих и «противомагометанских» до антикатолических и антисоциалистических).

Очень интересно найти и исследовать эпизоды миссии в советский период. И в лагерях – исповедниками и новомучениками. И на свободе, и за пределами СССР. Сергей Фудель, Владимир Марцинковский, отец Сергий Желудков, священник Дмитрий Дудко, митрополит Антоний Сурожский… Не стоит гнушаться и знакомством с апологетикомиссионерским опытом обновленцев. Конечно, требует внимательного изучения и миссионерский опыт современиков – отцов Александра Меня и Георгия Кочеткова, Игнатия Лапкина. Примечание их ошибок980 не должно заслонять того доброго, что было обретаемо ими в их поиске.

Причем разговор о миссионерстве в советские времена предполагает и рассмотрение недиссидентского миссионерства. Была ведь «инкультурация миссии» и применительно к советской культуре. Вот рассказ митрополита Питирима (Нечаева): «Я прошел всю советскую школу с марксизмом и политэкономией, так что на этом мог иногда и сыграть. Так, например, у Куроедова был первый зам, с которым были определенные проблемы. Однажды я, как директор церковного издательства, вел с ним беседу. Зашел разговор о патриархе Тихоне, его отношениях с Советской властью, и тут этот зам дал мне замечательный "мяч". "Ну, что вы лояльно относитесь к Советской власти, мы не сомневаемся". Я сделал паузу и говорю: "Знаете, вы меня оскорбили! Я вам этого не прощу!" Он, человек из центрального аппарата, "чуткий", сразу заволновался: "Как? Как я вас оскорбил?" – "Вы назвали меня лояльным, а я – нормальный", – сказал я. И прибавил: "Более того, у меня перед вами есть преимущество. Вы родились при царе, а я – при Советской власти". С тех пор у меня с ним проблем не было»981.

Это часть более широкой темы: миссия в социальных элитах. Интересно было бы подумать над миссией Церкви среди расхристанного русского дворянства XVMI–XIX веков982.

Еще незанятая тема для исследований – русские богословы в русских университетах XIX–XX веков.

И, конечно, греческая православная миссия в Африке, начатая в 50х годах XX века.

Кроме того, пора отделить сектоведение и миссиологию. На первых уроках протестантов нужно критиковать983. А вот на вторых надо подоброму присматриваться – отчего же их миссии столь успешны. Может, и нам чтото можно от них взять?