– Скорее покажи, куда она тебя укусила?

– За во-ло-о-о-сики! – мгновенно вышел из двойственной ситуации мой находчивый братец.

Как видим, малыши не лишены лукавства и самолюбия. Но их проявление в ребёнке не раздражает и не огорчает окружающих, ибо дети чужды мысли причинить кому-то обиду или вред…

Вспоминается, как в вечернее время нас с Митенькой уложили спать в детской комнате. Пока взрослые пили чай в гостиной и о чём-то с увлечением    разговаривали, мы  с  братцем  затеяли своё, весьма необычное собеседование. Переговаривались мы едва слышным шёпотом, зная, что после пожелания нам бабушкой «спокойной ночи» нарушение раз навсегда заведённого порядка будет иметь для нас не слишком приятные последствия. И всё же диалог состоялся.

В полной темноте с Митиной кроватки послышалось столь трогательное, сколь и неожиданное признание: – Тё-ма! – Что?

– Я тебя люблю!

Мне не понадобилось много времени на ответ: – Ми-тя! – Что?

– А я тебя очень люблю… Через пять секунд разговор продолжился: – Тёма, а я тебя очень, очень люблю… – А я тебя очень, очень, очень люблю… – А я тебя очень, очень, очень, очень люблю… Неизвестно, сколько бы времени длилось это трогательное состязание (требовавшее определённых арифметических способностей и цепкой памяти), как вдруг наши откровения были прерваны нарочито строгим голосом подошедшей к двери тётушки Сусанны:

– Это что такое? Кто здесь не спит, да ещё и разгова-а-а-ривает? Вот как придёт сейчас злой старик с мешком за плечами, кого ему отдадим?

В наступившей гробовой тишине послышался тоненький голосок из-под одеяла, которым я полностью, с головой, укрылся, едва лишь тётушка приблизилась к детской комнате:

– Ми-и-и-и-теньку…

Этот детский удивительный разговор и столь красноречивый финальный ответ вошли в нашу устную семейную летопись…

Нужно, нужно говорить о любви, без этого человеческое общение скудеет и обесцвечивается; однако как важно, по свидетельству апостола Иоанна Богослова, любить не словом или языком, но делом и истиною*.

------

*Ин. 3, 18.

Детский сад

Наш старший брат Андрей не выдержал в детском саду и одного дня. Устрашённые его непрерывными слезами родители водворили мальчика в родные пенаты, сдав на поруки бабушке Любови, которую мы, трое внуков, звали просто Булей.

Нам же, близнецам, было легче сносить систему «коллективного воспитания», потому что надолго мы не расставались друг с другом никогда. Безусловно, пребывание в садике (как и ранее в яслях) не приглушало тоски по дому и домашним. Выражалось это в надолго запомнившихся бабушке причитаниях внуков, которые висли на её руках по пути домой.

«Буля-я-я... Ты знаешь, в садике всех кормят, а нас с Тёмочкой ни-и-и-кто не кормит...», – изливал свои не лишённые лукавства ламентации Митенька. Затем песнь подхватывал Тёмочка, с детства отличавшийся умением поддержать патетический тон: «Бу-у-ля, в садике всех детей ца-а-луют, а нас с Митенькой ни-икто не ца-а-а-лует...»

Очень любившая нас бабушка не сразу разгадала этот экспромтом поставленный спектакль. Но едва лишь уразумела драматическую игру внуков-близнецов, как тотчас успокоилась, дивясь, с доброй усмешкой на лице, нашему умению бить на жалость и сострадание. Получив от Були новую порцию тёплой, как только что испечённый хлеб, любви, мы, ободрившись и словно почувствовав крылья за спиной, пускались наперегонки по длинной заасфальтированной дороге.

Она вела от Новых Черёмушек к улице Красикова, где мы и жили в доме для научных работников.