Может быть, мы оба почувствовали тогда то, что я сегодня назвал бы «невыразимой тайной бытия»…

Посмотрев на своего братца, сосредоточенно прокладывающего себе тропочку среди кленового покрова, я вдруг спросил его: «Митя, а где… Бог?». Тот, нисколько не удивившись, взглянул на меня и серьёзно ответил: «Везде...». Комментариев и новых вопросов не последовало… Ещё минуту-другую мы медленно брели по газону в молчании… Всё окружающее пространство было залито светом, который, казалось, проникал внутрь нас и делал тела невесомыми, словно былинки…

Внезапно очнувшись, поправив ранцы, мы, не сговариваясь, одновременно сорвались с места и побежали по направлению к уже показавшейся вдали школе. Философская минутка прошла так же быстро, как и началась…

Судить о ней можно по-разному. Однако я до сих пор помню ответ моего брата Митеньки: «Везде…». И там, в недосягаемой выси небес, и среди весело-печальных клёнов, и между нами, никогда друг с другом не расстававшимися, – везде Бог! Устами ученика второго класса советской школы изрёк слово Своё Создатель видимого и невидимого мира! Более не сказано было ничего, однако сказанного достаточно… Sapienti sat*!

Школьная суета захватила нас в свою круговерть тотчас, как мы переступили порог здания. Ни Митенька, ни я в тот день (равно и в последующие) не возвращались к «богословским» темам. Ничем не отличаясь от тысяч своих сверстников, октябрят и пионеров, мы были к ним, по существу, и не способны. Школьная жизнь била ключом, вращая детские помыслы вокруг нехитрых дел и уроков, забиравших, однако, все силы души и тела.

А жёлтые и медно-багряные листья клёнов всё продолжали своё осеннее кружение, устилая траву сплошным нерукотворным ковром…

Бог, бесконечно богатый в милости и щедротах, свидетельствовал нам, малышам, о Своей благости и нетленным прикосновением положил в тот час на чистые детские сердца печать тишины, безмолвия и мира… Пусть на одно мгновенье. Но и поныне в нём – вся моя жизнь и упование…

---------------------

*Мудрому достаточно (лат.).

Молитва

Дача… Это слово для нас, городских мальчиков, звучало по-особенному… С ним связывалось всё, что только ни было заветного в жизни подростка, оторванного от родной природы большим городом. Живописные изгибы Москвы-реки, казавшейся в детстве и быстрой, и огромной*… Зелёные прибрежные холмы, стёжки-дорожки, подъёмы и спуски к самой реке, с её заводями, прибрежной осокой и деревянными мостками, излюбленным местом маленьких рыбаков… Лесные рощи, густая трава которых в течение дня сохраняла утреннюю росную влагу и радовала пытливый взор грибников запрятавшимися в ней подберёзовиками… Может быть, мы, мальчишки, ещё не

----------------

*В незабвенных окрестностях подмосковного Тучкова.

умели тогда осознанно любоваться мягким, поэтичным ландшафтом среднерусской полосы, восторгаться свежим, животворным воздухом, напоённым ароматами луговых трав и цветов; но то, что природа – лес, река, небо и земля – безотчётно влекла нас в своё лоно, это не подвергается сомнению.