, да если и ты не напомнишь ему, то и тебе будет худо. Казенбек, проснувшись, почувствовал лихорадку и испугался: "Нет, шутка плоха, пойду к Моисееву и расскажу ему все". Больной Моисеев отвечал: "Помилуйте, я рад заплатить впятеро, лишь бы выздороветь", - и послал тотчас сколько-то денег Крюковой. Он выздоровел, у Казенбека также лихорадка не возобновилась.

Крюкова была совершенно довольна, получив неожиданное удовлетворение" (оттуда же).

3. "В 1872 году, в чистый четверг Страстной седмицы, сидел я в конторе села Нового, и тут же был эконом Г. Вдруг влетает, жужжа, какое-то насекомое с длинным туловищем и крыльями. Увидя его, я махнул платком - и оно упало на пол. Эконом хотел его задавить ногою, но я не велел и, взяв за крылья ножницами, понес вон. Едва мы переступили порог в переднюю, как за нами рухнул потолок - на то самое место, где мы за минуту стояли, и захватило даже стол, за которым я сидел: упал слой алебастра, толщиною в вершок, величиною в 1,5 квадратных аршина" (оттуда же). ж) Спасение от явной опасности

Несколько лет тому назад прочел я в одной венской газете, кажется, "Прессе", со всеми подробностями, следующее. На одной фабрике, через которую проходил вал, приводивший в движение посредством ремней различные машины, стоял один рабочий; вдруг услышал он, как его окликнули по имени, он пошел к своему соседу и спросил его, что ему нужно. Тот положительно отрицал, чтоб он звал его, и в тот же момент лопнула машина, так что, вероятно, убила бы только что отошедшего от нее рабочего, во всяком случае, сильно бы ранила его. (См.: Гелленбах. Человек, его сущность и назначение. Изд. 1885 г.) з) Спасительное предостережение

Один йоркшийский викарий пишет:

"Осенью 1858 года я жил в Инверкаджиле, в самой южной части Новой Зеландии. В те дни там была только одна гостиница, содержимая датчанином. Никакого селения там не было; местность была самая дикая. Дня через два по моем приезде в эту гостиницу ко мне обратился, назвав меня по имени, один из корабельщиков, делавших тот корабль, на котором я прибыл из Англии в Новую Зеландию.

Я его хорошо знал, потому что однажды, во время нашего переезда его заковали в кандалы за мятежные речи, и я часто с ним разговаривал как прежде, так и после этого происшествия. Когда наш корабль достиг входа в порт Номере, этот человек с пятью или шестью другими из экипажа дезертировал темною ночью, воспользовавшись китоловным ботом, находившимся при корабле.

Вечером я зашел в большую кухню нашего отеля и застал там этого человека и нескольких других. Они сидели около огня, курили и пили. Хозяин гостиницы был тут же, и мы все очень дружелюбно относились друг к другу. Оказалось, что трое или четверо из присутствовавших были также в числе дезертиров, хотя я сперва не узнал их. Они сообщили, что отправляются завтра утром на остров Руапюк, где жил миссионер, так как один из компании хотел жениться, а по соседству на материке не было никакого пастора.

Я сказал, что охотно посмотрел бы миссионерскую станцию, а они тогда сказали, что намерены там остаться день или два лишних, так как на острове водится много диких кабанов, на которых можно будет поохотиться, ночуя в лодке. Они говорили, что у них множество провизии - мяса, рыбы, хлеба и т.д., сверх того пиво и водка и пара бутылок шампанского для свадебного завтрака.

По их словам, необходимо было отправиться около 4 час, чтобы избежать прилива, который был опасен в месте переезда. Все они очень хотели, чтоб я к ним присоединился, и я совсем вошел во вкус этого предприятия и обещал отправиться, если они меня позовут. Помню, как встал, чтобы идти спать, и сказал: "Ну, хорошо! Так как я должен быть готов раньше 4 ч., то не буду больше сидеть". Тогда было около 11 ч.

Они сказали, что все сейчас улягутся и разбудят меня непременно: "Не бойтесь, без вас не уедем!"

Я оставил их с самым решительным и твердым намерением отправиться с ними. Дело было улажено, и только ради этого я и отправился спать, так как иначе подождал бы еще по крайней мере час. У меня не было с собою свечи; я зажигал ее обыкновенно в спальной. Выйдя из той кухни, я прошел через вторую кухню в переднюю часть дома и вошел на лестницу. Я поднялся ступеней на пять, когда кто-то или что-то сказало: не езди с этими людьми.

На лестнице наверное никого не было; я остановился и сказал: почему? Голос, который как будто принадлежал другому лицу, явственно говорящему внутри моей груди (а не в уши), сказал пониженным тоном, но с повелительным выражением: ты не должен ехать. Но, сказал я, я обещался. Ответ или предостережение повторилось опять: ты не должен ехать. Но как мне быть? Они придут за мной.

Тогда тот же внутренний голос, который не был однако частью моего сознанья, особенно отчетливо и выразительно сказал: ты должен запереть свою дверь. Все это время я стоял неподвижно на лестнице; я даже не помнил в эту минуту, запиралась ли моя дверь: это для меня ясно из того, что, подумав сначала, что я должен ехать и поеду, я затем сейчас же ощутил странное чувство таинственной опасности и недоумевал, как мне загородить дверь в случае, если у нее нет замка или болта.