При этом внутренним, духовным очам кама указано было обширное пространство Алтая с назнаменованием мест, на которых будут построены христианские церкви. В заключение таинственное огневидное существо сказало: "Когда будут косить сено, проедет тут великий архиерей освятить воды Телецкого озера и укажет места, где воздвигнутся храмы единого Бога". Этим видение кончилось.

Казак пришел в себя и ничего из виденного и слышанного им не забыл: оно глубоко врезалось, как бы вожглось в его сердце и памяти. Он тотчас же отправился на указанные ему в видении места и обозначил их на деревьях кольцами из конского волоса, а потом уже поехал домой. Там он рассказал о своем видении жене, которая с полным доверием и благоговейным ужасом приняла его рассказ.

По прошествии трех дней, и также в пути, Казак видит новое видение: в разверзшемся небе является ему блистающее лицо как бы священника, в светлой ризе, омофоре, сияющей шапке (митре) и в поднятыми благословляющими руками. Возвратившись домой, кам опять передает о виденном своей жене и на этот раз, зарезав скотину для угощения обедом, сзывает к себе всех своих родственников, друзей и знакомых.

Угостив собравшихся гостей, Казак, несмотря на свое звание кама, т.е. представителя в некоторой степени языческого культа, обращается к ним с увещанием веровать в Господа Иисуса Христа и креститься. Нечего говорить, как изумлены и поражены были слушавшие эту проповедь язычники: одни с гневом, другие с насмешками оставили юрту своего шамана. Казак, между тем, приказывает своим семейным изменить одежду на русскую, мужчинам обрезать косы и всем молиться христианскому Богу.

Мысль о принятии крещения неотступно преследует Казака; убеждение в истине христианской религии становится в нем все крепче и яснее, и он вполне сознает, что иначе и быть никак не может, что он, во что бы то ни стало, должен креститься. Через неделю после описанного собрания гостей в юрте Казака его посещает новое видение: ему представляется широкая дорога от земли в самую глубину неба, и вся она в длину составлена из цветов радуги.

Тогда Казаку почему-то приходит мысль строить так же дорогу. "Потружусь, - говорит кам, - Бог Сам сделает ее радужною и доведет до неба". Тотчас же он принялся за работу, копал, выворачивал камни, работал почти полтора месяца и устроил гать на довольно большом протяжении. Язычники смеются над Казаком и, наконец, приходят к убеждению, что он помешался, что в нем сидит бес, которого надо умолить, задарить, чтобы вышел.

Начинается над ним обычное камланье, для которого заботливые родственники пригласили несколько известных камов и так поусердствовали, что перерезали на камланье весь скот у несчастного Казака, тогда как он вовсе не был помешан и с сожалением смотрел на действия своих родичей, противиться которым он не мог, по русской пословице: сила солому ломит. Он терпеливо ждал часа, который, по его твердому убеждению, должен был настать и положить конец его испытаниям, открыв путь и способы к достижению заветной его цели - крещения.

Наконец, Казак слышит, что архиерей, о котором ему возвещено было в видении, действительно едет. Тогда он смело объявляет своим родным непременное намерение свое креститься. Но родственники, признавая его сумасшедшим, схватывают его, связывают и увозят верст за 300, в пустынное и редко кем посещаемое место. Между тем, преосвященный - это был епископ Томский Парфений* - объезжает Алтай, освящает воды Телецкого озера, едет мимо конских волос, которыми Казак наметил указанные ему в видении места будущих церквей.

Архипастырю передают событие с Казаком; посылают за последним, но нигде не могут найти: зорко и крепко сторожат его родственники. Но так как вести у кочевников переносятся с быстротою молнии, то и Казак узнал, что проезжавший архиерей искал его. Горько плакал и рыдал несчастный и наконец опасно занемог. А его все-таки продолжали сторожить и считать сумасшедшим.

Так прошло с первого его видения два года. Один из миссионеров, путешествуя с евангельскою проповедью в окрестностях Телецкого озера, вспомнил, что тут где-то недалеко живет шаман Казак; но так как время было зимнее, то до юрты шамана трудно добраться, на пути находилась высокая гора и непроходимые пропасти снега, да при виде миссионера Казака непременно бы упрятали подальше.

Нашелся, наконец, человек, согласившийся подать Казаку весть. С ним миссионер послал Казаку в подарок и удостоверение калач вместе с приглашением самому придти креститься, если не изменил своему прежнему намерению. Посланный добрался до Казака и передал ему все - только калач съел, ибо это составляет соблазнительное лакомство для калмыка, никогда не видящего хлеба.

Казак, выслушав посланца, ловко устроил все так, что, несмотря на строгий надзор за ним, явился к миссионеру не только сам, но привел еще с собою двенадцатилетнего своего сына. Обрадованный миссионер говорит ему: "Ну вот, теперь Господь посылает тебе случай к исполнению твоего давнишнего намерения: ведь ты хотел креститься". - "Э, монах, монах, - ответил Казак, - очень и очень хотел я креститься два года назад, и какая тогда была у меня великая радость на сердце, а теперь уж нет этой радости - злой шайтан украл ее у меня".

- "Верь, - говорил иеромонах, - верь, получишь ты эту радость, и еще большую! Благ наш Господь, всесилен Он: воскрешает и мертвых; Ему ли не воскресить твоей радости? Против всемогущей силы креста Христова не устоять шайтану со всеми его адскими силами!" При этих словах Казак внезапно падает в исступление: мечется, рвет на себе одежду, мычит, свистит, неистово хохочет, валяется по полу, кружится, обливаясь пеной.

Миссионер в ужасе накрывает его иконой, с молитвой окропляет св. водой и осеняет крестом. Казак успокаивается, затихает. Через некоторое время он, как бы очнувшись от тяжелого, болезненного сна, быстро встает, смело и решительно объявляет иеромонаху: "Крести меня, крести; во что бы то ни стало, хочу креститься!" Вошли в церковь. Там на иконе Спасителя Казак узнал явившееся ему некогда благословляющее лицо; только, по его словам, здесь оно не в той одежде, без шапки и не обе руки благословляют.