Петр Федорович Данилов привязался ко мне, и я находил удовольствие видеть милых его племянниц Языковых: Пашу десятилетнюю и восьмилетнюю Дуню. Жена моя нашла приятное знакомство с женой Данилова. Дома наши были на одной улице.

Данилов, по рассказам его, был из сословия духовного. На последнем курсе медицинской академии стал во главе противников власти и до окончания курса выслан был в Восточную Сибирь для борьбы с оспой, губившей алеутов. В Камчатке принят был лекарем на корабль, наполненный цинготными. С ними он пришел в Грецию и в лимонной роще вылечил всех. Ему последовали чины и награды.

Женился в Николаеве; имел хорошую практику в Херсоне. Но при постройке дома подрядчика, забравшего деньги и не исполнившего работ, среди улицы высек плетьми. За это был судим и уволен от должностей, какие занимал тогда.

Детей у Данилова не было; но у свояка его, интенданта Языкова, их было до 9. Жена Языкова, Надежда Петровна, любила проводить время в обществе и детей оставляла на нянек. Одна из дочерей, трехлетняя девочка недостатком правильного ухода доведена была до английской болезни. У нее живот был большой, ноги тоненькие; она не могла ходить - и ее выкинули в кухню. Приезжает в Николаев Данилов. На утро идет умываться в кухню.

Там ползает хорошенькая девочка в английской болезни. Он осмотрел ее и, узнав, что это племянница, поласкал ее. Когда стал умываться, девочка подползла к нему и поцеловала его ногу. Он ухватил ее на руки и, потребовав теплой воды, вымыл ее. Глядит: девочка с прекрасным окладом лица, красивым правильным носиком, большими глазами, длинными ресницами, кожею белою, светящейся насквозь, и волосами черными, как смоль. Он не утерпел, чтобы не поцеловать.

Взяв на руки, он принес ее к родителям и стал просить, чтобы они подарили ему больное дитя. Те с охотою отдали негожее им. Данилов привез ее в Херсон и, сажая на разогретый солнечным зноем песок, питал ее хорошими бульонами и хорошим молоком и, каждый день моя ее в теплой ванне, скоро довел дитя до того, что живот уменьшился, ножки окрепли, и оно стало ходить. Это была Пашенька.

Чтобы не скучно было ей расти, Данилов взял к себе и меньшую сестру ее, Дунечку, курносенькую, но миловидную девочку.

От употребления горячих пуншей в большом количестве у Данилова в сильной степени развилась водяная болезнь. После нескольких месяцев болезни он стал кончаться. В агонии подбородок отвис, он не в состоянии был говорить и двигать членами. В этой предсмертной агонии он заснул. Минул через 10 больной просыпается, начинает владеть всеми членами и говорить.

Обратясь ко мне, он сказал: "Я видел Господа, Он отсрочил исход мой, открыв мне лекарство, и велел то же лекарство послать Лаврентию, страдающему в больнице тюремного замка. Дайте бумаги". Подана была бумага, он написал какой-то рецепт и послал в аптеку. "Милосердый, Он отсрочил мой исход, - продолжал Данилов, - я хочу принести покаяние в церкви при всем народе: пусть все знают, какой я изверг; буду просить, чтобы все молились за меня".

Когда он был в предсмертной агонии, я ходил из комнаты в комнату, и когда заглянул в детскую, Пашенька и Дунечка стояли на коленях и молились. Видно, эти ангелы упросили Господа дать грешнику время на покаяние. Больной стал даже на ноги и стал молиться. Жена ободрилась, позвала детей. Дети, увидев умирающего на ногах, тоже стали радоваться. Когда принесли из аптеки порошок, больной всыпал его в гоголь-моголь (сырой желток яйца, разведенный ромом) и выпил.

Приготовив другой стакан гоголь-моголя с порошком, послал в острог. Там действительно оказался больной Лаврентий. Смотритель, с разрешения доктора, на другой день дал лекарство арестанту Лаврентию, и тот скоро после того выздоровел.

С трудом я мог отклонить больного от публичной исповеди и с немалым трудом сумел уговорить его, чтобы не я, а старик Базилевич исповедовал и причастил его. По предварительной моей записке, Базилевич со Св. Тайнами был уже в зале. Когда духовник приступил к исповеди, больной потребовал, чтобы все находящиеся в доме явились. Мы думали, он хочет попросить прощения у всех, а он стал со слезами и рыданиями выкрикивать свои грехи и говорил такие противоестественные мерзости, что я удалил детей и дал издали знак, чтобы все удалились.

Базилевич поспешил закончить исповедь разрешением от имени Господа и начал говорить молитвы ко причастию. Больной повторял за ним молитвы, не вставая с колен, принял Св. Тайны благоговейно, бросился на постель и крепко заснул.

На утро я нашел его слабым, но спокойным. Он сидел на кровати и читал газету. Я было хотел отвлечь его от газеты на другое, более приличное его состоянию, хотел было вести разговор о предметах душеспасительных. Но он просил прекратить все разговоры об этих предметах. "Я видел Господа, - говорил он, - и мне теперь ничего не нужно". Я хотел было знать, в каком виде являлся ему Господь и что говорил ему.