"Господь пасет мя, и ничтоже мя лишит. На месте злачне, тамо всели мя, на воде покойне воспита мя. Душу мою обрати, настави мя на стези правды имене ради Своего. Аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла, яко Ты со мною еси" (Пс. 22).

А из угла комнаты слышу разговор двух моих сослуживцев; я узнал их по голосу. "Жаль бедного В.., - говорит один, - еще рано бы ему... Какое состояние, связи, невеста красавица".

- Ну, насчет невесты жалеть много нечего, - отвечал другой. - Я уверен, что она шла за него по расчету. А В... точно жаль, теперь и занять не у кого, а у него всегда можно было перехватить сколько нужно и надолго...

- Надолго! Иные и совсем не отдавали. А кстати, вероятно, лошадей его продадут дешево, хорошо бы купить парадера (лучшего верхового коня).

- Что же это? - думал я, - неужели я умер? Неужели душа моя слышит, что делается и говорится подле меня, подле мертвого моего тела? Значит - есть во мне душа, отдельная от тела, бессмертная душа? (Бедный грешник! Еще в первый раз встретился я с этой мыслью.) Нет, не может быть, чтоб я умер. Я чувствую, что мне жестко лежать, чувствую, что мундир жмет мне грудь - значит, я жив!

Полежу, отдохну, соберусь с силами, открою глаза, как все перепугаются и удивятся!

Прошло несколько часов (я мог счислять время по бою стенных часов, висевших в соседней комнате). Чтение псалтири продолжалось. На вечернюю панихиду собралось множество родных и знакомых. Прежде всех приехала моя невеста, с отцом своим, старым князем. "Тебе нужно иметь печальный вид, постарайся заплакать, если можно", - говорил отец. "Не беспокойтесь, папа, - отвечала дочь, - кажется, я умею держать себя, но, извините, заставить себя плакать не могу. Вы знаете, я не любила В.

, я согласилась выйти за него только по вашему желанию; я жертвовала собой для семейства..."

- Знаю, знаю, мой друг, - продолжал старик, - но что скажут, если увидят тебя равнодушной? Эта потеря для нас большое горе: твое замужество поправило бы наши дела. А теперь где найдешь такую выгодную партию?

Разумеется, этот разговор происходил на французском языке, чтобы псаломщик и слуги не могли понять. Я один слышал и понимал...

После панихиды подошла проститься со мной моя бывшая невеста. Она крепко прильнула губами к моей похолодевшей руке и долго, долго как будто не могла оторваться. Ее отвели насильно, уговаривая не убивать себя горестью. Вокруг меня слышались слова: "Как это трогательно, как она любила его!"

О связи мирские, как вы непрочны и обманчивы! Вот дружба товарищей, вот и любовь невесты! А я, жалкий безумец, любил ее страстно и в ней одной полагал свое счастье!..

Когда все разъехались после панихиды, я услышал над собой плач доброго старика Степана; слезы его капали на мое лицо. "На кого ты нас покинул, голубчик мой, - причитал старик, - что теперь с нами будет! Умолял я тебя - побереги себя, барин! А ты не хотел и слушать. Погубили тебя приятели и вином и всяким развратом. А теперь им до тебя и горя нет; только мы, слуги твои, над тобой плачем!

" Вместе со Степаном плакали и крестьяне мои, жившие в Петербурге по паспортам. Они любили меня искренно, потому что я не притеснял их и не увеличивал оброка. По совести признаюсь, что я поступал так единственно из беспечности: денег доставало мне с избытком не только на мои потребности, но и на все безобразия, какие приходили мне в голову.