Конечно, твердая пища разговоров политической окраски мало способствовала развитию во мне религиозных, как тогда говорили, мечтаний, и я рос в совершенном отчуждении от Церкви, соединяя ее, в своем детском представлении, только со старушкой няней своей, которую я любил до безумия, да с величавым звоном московских "сорока сороков", когда, особенно с первой выставленной рамой, в мягком, жизнерадостном весеннем воздухе он вливался широкою, могучею волной в освеженные после долгой зимы тесные городские комнаты и манил за собой на простор деревни, полей, шумливых ручейков среди зеленеющей травки, - словом, на мир Божий из каменных стен современной городской лжи и условности.

Молитв я не знал, в церковь заходил случайно, закону Божьему у учителей, равнодушных, а то и прямо враждебно настроенных к слову Божьему, я обучался как неизбежности неумолимой программы гимназии и во весь гимназический курс изучал его скверно. Ведь и предметом он был "не главным". Так в богопознании шел я, православный юноша, до университета, где уж, конечно, было не до такого "пустяка", как православие.

Но под всей духовной мерзостью, накопившейся годами свободы религиозного воспитания в жизни домашней, школьной и, наконец, общественной, - молчаливые, но любвеобильные уроки Москвы, деревни и няни, христианская, до известной степени приближения к истинному христианству, бесконечная доброта моей матери, непрестанно творившей благое ближнему со скромностью, свойственной только христианам, - все это не давало погаснуть в моей душе искре, правда, еле мерцавшей в душевной моей темноте, искре неясно сознаваемой любви к Богу и Его православию.

Я намеренно подчеркиваю слово православие, потому что, в редкие минуты молитвенного подъема, я только к нему одному и стремился душой. Ни величественность католического богослужения с духовной мощью знаменитых органов, красотой голосов оперных певцов, со всей театральностью обстановки кардинальского служения, уже не говоря о жалких намеках на богослужение в церквах протестантских, - ничто не влекло к себе моего молитвенного внимания.

Тянуло меня тогда в бедную сельскую церковь нашего черноземного захолустья, с ее не мудрствующим лукаво, простым "батюшкой"-земледельцем, с таким же, если еще не более простым "дьячком"-хозяином. Чудилось мне как-то невольно, именно против воли всегда склонного к гордости разума, что в их-то иной раз и "немощи" сила Божия невидимо совершается. Но редки бывали у меня эти смутно-радостные минуты, скорее мгновения духовного общения, беседы с вечно Сущим, пока не совершилось дивного...

Когда я еще был в IV классе Московской 1 прогимназии (теперь 7 гимназия), перед наступлением выпускных экзаменов (тогда V класса при ней еще не было и мы считались "выпускными", чем немало гордились), в тревоге за успех их окончания, я дал обет, в присутствии товарища, с которым тогда был особенно дружен, пойти, как я тогда выражался, к "Троице-Сергию".

Конечно, условием для выполнения этого обещания я ставил успех на экзаменах. Экзамены сошли чуть что не блистательно, прошли и другие, и третьи, и гимназия, наконец, была окончена, и университет был пройден, а об обете не только ни разу не подумал, но, кажется, в глаза бы рассмеялся тому, кто бы мне о нем напомнил.

Так прошло времени немало. Как оно прошло или, лучше сказать, проведено было - сказать страшно! Конечно, страшно христианину. Жилось, словом, весело! Не случись тут со мной истории, проведшей глубокую, на всю жизнь не изгладимую борозду в моей черствевшей душе и заставившей меня соблюсти в себе "человека", я бы, конечно, погиб безвозвратно.

По окончании курса в московском университете я был заброшен, - добровольно, правда, но все-таки заброшен, - в качестве кандидата на судебные должности при прокуроре эриванского окружного суда, в местечко Банг-Норашен, Шаруро-Дара-Лагезского уезда.

Раз как-то, на какую-то спешную выемку или обыск, мне пришлось мчаться чуть не марш-маршем.

Дорога, или подобие дороги, шла по каменистому берегу Арпачая, сплошь усеянному острыми камнями всевозможных форм и величин. За мной скакал целый конвой: переводчик, два казака, два или три чапара (земские стражи - они же разбойничьи покровители) и сельский старшина. Захотелось ли мне помолодечествовать, или уж такая "вышла линия", только я приударил нагайкой свою лошадь, гикнул и, пригнувшись, помчался с такой быстротой, что сразу на несколько десятков сажен бросил назади свою команду.

И тут случилось нечто невообразимое... Помню только, да и то смутно, что я куда-то взлетел вверх, помню - не то лошадиные ноги над своей головой, не то что-то бесформенное, но ужасное; пыль... опять словно лечу куда-то в пропасть... Когда я опомнился, огляделся, - я ничего не мог сообразить.

Оказалось, что на всем бешеном скаку лошадь моя споткнулась и перевернулась через голову. То же сделал и я, полетев через голову под лошадь. Казаки уже потом говорили, что только чудо могло спасти меня. Как бы то ни было, но после всей этой головоломни у меня поныла два-три дня правая рука, и тем бы все и ограничилось, если б... я тут же вскоре не вспомнил о невыполненном обете.

Почему пришел мне на память давно забытый ребяческий обет - предоставлю догадываться людям, изучающим человеческую душу с точки зрения современной науки. Найдутся, конечно, охотники и скажут: сотрясение мозга от падения - и человек из нормального стал ненормальным, но найдутся и такие, кому дано и кто задумается.