; Его кровь пролита "во оставление грехов"; и Он желал, чтобы во время того торжественного священнодействия, которое должно совершаться в Его воспоминание учениками, вспоминали именно Его добровольную смерть для спасения мира как существенную часть Его дела (Мф. 26, 26-28; Мк. 14, 22-24; Лк. 22, 19-20; 1 Кор. 11,23-26). Уныние, происходящее от чувства слабости, Иисус врачует обещанием благодатной Своей помощи -обещанием Духа Святого, источника утешения и силы (Мф. 7, 7-11; Ин. 7, 38-39; 15, 26).

Пройдя путь покаяния, символом которого является водное крещение, грешный человек должен принять крещение духовное, плодом которого является освящение. Естественная эгоистическая жизнь заменяется жизнью Христовой, жизнью любви. Так открываются врата Царства Небесного, которые, по-видимому, закрыло для нас зло, существующее в природе.

Творение, искупление, освящение - вот три великие идеи, к которым сводится учение Евангелия. Такое понимание его не произвольно. Иисус Сам дал нам формулу крещения: имя Отца возбуждает идею об акте творения, руководимом любовью; имя Сына обращает нашу мысль к искуплению; имя Святого Духа напоминает об освящении, которое есть цель дела искупления. Эти три доктрины находятся в очевидной связи со следующей мыслью: человек в условиях времени должен готовиться к вечной жизни.

Эта жизнь есть жизнь той духовной обители, которую, выражаясь образно, Иисус называет домом Своего Отца. Действительное бытие этой святой обители есть основной пункт Его учения, и Он говорит о таком бытии этой обители в силу того внутреннего единения с Богом, путем которого Он обладает непосредственным познанием мира божественного.

Сравним положение людей, принимающих это свидетельство, с положением - не скажу материалистов и атеистов (контраст столь резок, что на него достаточно лишь указать), но с положением наиболее просвещенных представителей античного мира. Перенесемся в темницу Сократа. Афинский мудрец находится в ожидании скорой смерти. Он раскрывает пред своими друзьями доказательства бытия загробной жизни и будущего блаженства праведных, из которых многие сохраняют всю свою силу до настоящего времени.

Относясь с уважением, хотя и не без критики, к религиозному преданию своей страны, он заимствует из него некоторые идеи и заключает свою речь, говоря "о надежде, которою нам нужно как бы очаровать самих себя". В последнем выводе он, очевидно, приходит к тому, что на философском языке должно назвать вероятностью будущей жизни. Эта вероятность оставляет широкое место сомнению, так что в своей апологии Сократ, сказав своим судьям, что он "умирает с полной надеждой", заканчивает, однако, следующими словами: "Нам время расстаться: я умру, а вы останетесь жить.

Чья доля лучше, этого никто не знает, кроме Бога".

Хотя Сократа и нельзя вполне извинить в грехе горделивого самодовольства, однако он, насколько мы можем судить о нем, без сомнения, является одним из лучших представителей человеческой природы. Его надежды относительно будущей жизни находят себе подкрепление в данных опыта. Душа человеческая имеет такие стремления, которые показывают, что она создана для участи другой и лучшей, чем какую она находит здесь на земле: вот общий источник аргументов в пользу действительного существования загробной жизни.

Но душа весьма тесно связана с телом, и наука все яснее доказывает близость и прочность этой связи. Когда распадается тело, дух не уничтожается ли, как исчезает пламя лампы, когда догорает масло? Смерть не есть ли всеобщий закон природы и не под влиянием ли тайной гордости человек считает себя исключением из этого закона? Вот главные основания сомнения.

Это сомнение сильно обнаружилось в греческой мысли. Свет, просвещавший Сократа и некоторых из его первых учеников, в последующем развитии философии не только не усилился, а, скорее, поблек. Современные исторические исследования, посвящая нас в мысли античного Востока, открывают нам доктрины, которые представляют небытие или, по крайней мере, уничтожение личности как состояние самое желательное.

В наше время скептицизм распространяет тьму, и материализм покрывает своим мраком надежды относительно будущего. Для многих из наших современников этот мрак гуще, чем он был для Сократа и Платона. Существование будущей жизни и будущего суда, в формах более или менее чистых или грубых, ясно признается большинством религиозных преданий, но там, где является сознательное размышление, мы весьма часто встречаем или отрицание, или надежду, смешанную с сомнением.

Кто принимает свидетельство Христово, тот находится в другом положении. В этом отношении можно сделать знаменательное сопоставление. Апостол Павел пишет филиппинцам, что он не знает, чего ему желать: жизни или смерти, и эта его мысль может показаться одинаковой с мыслью Сократа, которой он заканчивает свою апологию. Но это сходство лишь кажущееся. При сходстве выражений, мысли и чувства этих двух людей глубоко различны.

Павел имеет полную уверенность в существовании небесного жилища, доступ к которому может открыть смерть. Он пишет: "Мы смотрим не на видимое, а на невидимое, ибо видимое временно, а невидимое вечно. Мы знаем, что, когда земной наш дом разрушится,., мы имеем... жилище на небесах, дом нерукотворный, вечный" (2 Кор. 4,18 и 5, 1). Он знает, что если иметь в виду только самого себя и свое личное счастье, то ему лучше умереть; но он знает также, что ему нужно исполнить некоторые обязанности по отношению к настоящему миру; отсюда является у него колебание.

Это колебание прекращается, когда он понял, что время его отшествия настало и долг, удерживавший его на земле, исполнен, тогда он всецело предается вечным надеждам и воспевает победную песнь (Тим. 4, 6-8), ибо с верой принял слова Того, Кто сказал: "В доме Отца Моего обителей много, Я иду приготовить вам место". Таково, по отношению к будущей жизни, различие межу уверенностью, проистекающей от принятия свидетельства Христова, и робкими надеждами, до каких дошла мудрость древних.