Поэтому "роды" чувственного мира являются в его системе категориями. Категории не достигают сущностного бытия явлений и выступают в качестве акциденций последних. В этом смысле Рютен находит возможным сравнивать плотиновские категории с "лектон" стоиков, - нетелесными действиями, которые тела производят в разумной душе{186}. Категории, то есть субстанция, качество, количество, отношение и движение, не объективные явления, а смыслы, придаваемые определенным видимостям, функции определенных высказываний и суждений{187}.

Таким образом, плотиновские категории чувственного мира не означают каких-то реальных сущностей, цельных явлений. Так, категория субстанции может быть отнесена с одинаковым успехом и к материи, и к форме, и к составам из формы и материи. Такая субстанция - не онтологическое средоточие чувственного мира, а просто логический субъект. Точно так же, поскольку ни одна категория не является выражением чувственно-постигаемого бытия, категория качества у Плотина выражает лишь акцидентные различия. Эта особенность категорий наиболее очевидна на примере количества. Исчисление - это деятельность души, происходящая по случаю тех или иных явлений. Отношение в качестве категории - это тоже нечто "бестелесное", подобное стоическому лектон. Вся сущность отношения у Плотина сводится к сравнению между сущностями и предикатами. Наконец, у движения в плотиновском чувственном мире, по К.Рютену, также нет реального субстрата. Движение определяется чистыми логическими отношениями и ничем не отличается от действий, понимаемых в плане логических высказываний. Из этого "номинализма", по К.Рютену, вытекает вся критика Плотина, направленная против аристотелевского учения о категориях. Согласно Плотину, ошибка Аристотеля заключается в предположении, будто конкретную данность можно определить с помощью абстрактных понятий.

К.Рютен подчеркивает, что вывод о плотиновском номинализме представляет его собственное открытие и что в философской и филологической литературе ему неизвестна подобная интерпретация, тем более что существует мнение (М. Паулус), согласно которому номинализм представляет собой нечто прямо противоположное платонизму. По мысли К.Рютена, неоплатонический идеализм имеет своей отправной точкой не бытие, а Единое, понимаемое то как совершенно непостижимая трансценденция, то как логически-мыслительное начало; и поэтому все производные конструкты неоплатонической "структуры" необходимым образом должны оказаться номиналистическими{188}.

По поводу изложенного исследования К.Рютена необходимо сделать несколько критических замечаний.

Прежде всего, нужно считать совершенно неправильным трактование Единого у Плотина либо как непознаваемой инстанции, либо как начала логического ряда. Слово "логический" Плотин употребляет вовсе не в нашем и не в аристотелевском смысле. Логическое у Плотина обладает бесконечно разнообразной степенью смысловой насыщенности. Поэтому указанная дилемма относительно Единого совершенно неправильна. Конечно, вслед за стоиками плотиновские эманации можно считать логосом или чем-то логическим. Но в своем месте (ИАЭ V, с. 107-111) мы показали, что это логическое нужно понимать просто как вообще смысловое, как далекое от устойчивых и логически разработанных понятий.

Далее, если даже и понимать категории чувственного мира у Плотина как логические конструкции, это не значит, что они под собой не таят никакого смысла. Моменты бытия и понятия бытия в категориях Плотина представляют собою нечто слитное и нераздельное. В отдельности, конечно, можно эти категории считать логическими и противопоставлять их бытию или бытийственными и противопоставлять их понятиям. Однако подобного рода абстракция для Плотина является только предварительной, а не окончательной. В окончательном же смысле всякая плотиновская категория одинаково есть и смысл и бытие.

Далее, плотиновские категории не имеют ровно ничего общего со стоическим "лектон". Раньше (ИАЭ V, с. 89-91) мы опять-таки доказали иррелевантную значимость стоического "лектон". Сказать, что категории Плотина вполне иррелевантны, то есть что они не суть ни бытие, ни небытие, нам представляется чудовищным искажением всей системы Плотина.

Наконец, работа К.Рютена все же имеет некоторого рода положительное значение, поскольку в ней проводится понимание чувственного бытия не грубо-метафизически, а подчеркивается его смысловая структура. Без этого тоже невозможно обойтись при обрисовке плотиновской онтологии.

И еще одну современную работу нам хотелось бы рекомендовать читателю для изучения, если он хочет адекватно представить себе то, что Плотин понимает под бытием, и что понимает под логическим, и что пронимает под категориями.

Это - работа О.Хоппе{189}1 под названием "Родовые понятия (genё) в VI 2 Плотина" представляющая собой интерпретацию учения о "первых родах" (prota genё), содержащегося в VI Эннеаде Плотина.

Предлагая краткий обзор существующей литературы по этой теме, О.Хоппе констатирует наличие диаметрально противоположных воззрений на реальность "родов", или категорий, у Плотина. А именно - К.Рютен стоит на точке зрения абсолютного номинализма Плотина, у которого якобы за сущностью, качеством, отношением и т.д. стоят лишь логические моменты, а К.Фолькман-Шлюк, наоборот, придает категориям Плотина онтологический статус. Согласно О.Хоппе, Плотин дает основание для обоих этих взаимно исключающих воззрений, - в том случае, если стараться обязательно открыть в нем ту или иную "систему". На основе тщательного анализа текста О.Хоппе, не ставящий себе целью "синтезировать" учение Плотина о категориях в упорядоченное целое, находит тем не менее у самого философа весьма последовательный ход мысли на протяжении всего трактата VI 2. "Высшие", или "первые роды", выступают у Плотина как равноценные и, принадлежа одному и тому же Единому, имеют общую природу (VI 2, 1). По мнению Хоппе, "первые роды" излагаются Плотином лишь в примерном плане, не в порядке развертывания онтологии, а лишь для демонстрации того, каким образом из Единого возникают многие сущности (этим объясняется, в частности, то обстоятельство, что Плотин иногда говорит о "четырех родах", напр., в VI 2, 1, 2, - а иногда о "пяти родах, - напр., в VI 2, 8, 39). Иными словами, в трактате VI 2 О.Хоппе не усматривает ни "учения о категориях", ни онтологии, ни "номинализма" и предлагает вообще не считать этот трактат философской разработкой определенной проблемы. Вся "систематичность" трактата VI 2 объясняется сохранившимися в нем аллюзиями на известные античные философские учения, то есть Плотин систематичен здесь лишь в той мере, в какой он выступает излагателем и референтом. Поэтому, пишет О.Хоппе, нельзя даже и спрашивать о значении категории "рода" у Плотина.

Излагая, обсуждая и анализируя традиционные учения о родах сущего, Плотин следует своему собственному ходу мысли, который, по мнению О.Хоппе, и является здесь самоцелью. Плотин лишь хочет по поводу и на материале учения о родах втянуть своего читателя и слушателя в круг своей философской мысли, педагогически и воспитательно поднять его к предощущению Непостижимого ("анагоге"). Почему именно учение о родах сущего было выбрано для этой цели, автор объясняет традиционной популярностью темы.

Вторая и вторичная цель Плотина - оправдать и обосновать платоновское учение о категориях и защитить его перед лицом перипатетической критики.

По поводу этой работы О.Хоппе необходимо сказать, что, несмотря на правильность исходной позиции, она тоже основана на слишком глобальном понимании системы Плотина. То, что у Плотина нет никакого номинализма, в этом О.Хоппе совершенно прав, потому что даже у стоиков их учение о "лектон" и применение его к объективному бытию вовсе не было номинализмом, а только выдвижением на первый план иррелевантной стороны всего логического. Точно так же понимание категорий платоновского "Софиста" в качестве принципов, то есть заряженных определенными смысловыми конструкциями категорий, тоже необходимо считать правильным. И вообще критика плотиновских категорий как неподвижных и формально логически связанных между собою понятий дана у О.Хоппе на достаточно большом уровне. Но и О.Хоппе, как и К.-Г.Фолькман-Шлюк, не понимают того, что подобного рода понятия возможны только как текучие сущности. Оба эти исследователя близки к нашей текуче-сущностной интерпретации плотиновского бытия и плотиновских категорий. Однако ни тот, ни другой исследователь не доводят своего анализа до конца и ограничиваются такими, например, квалификациями категорий Плотина, как "принципы" или как "динамические конститутивы". Та и другая квалификация предполагает именно текучесть сущности, и текучесть не просто чувственную, но смысловую. А что касается К.Рютена, то этот исследователь, наоборот, хорошо понимает смысловую сторону плотиновских категорий, но совершенно не понимает их текучести. На наш взгляд, лишь соединение нетекучего смысла, или сущности, и текучей модификации этого смысла, или сущности, только это и может гарантировать нам понимание всей оригинальности онтологии и логики Плотина. Эманация у Плотина тоже характеризуется слиянием именно этих двух сторон действительности.