А. Д. Рудоквас

Так, говоря о несостоятельности Константина как воина, он пишет, что тот жил "... не выиграв ни одной войны" (Zosim. Hist.Nov. II.31.3). Но это утверждение опровергается не только христианскими писателями, но и Аврелием Виктором, Евтропием и Анонимом Валезия. Он также сообщает, что в столкновении с тайфалами Константин едва спасся в укреплении, бежав с поля боя (Ibid.). Если бы данный факт соответствовал истине, он бы несомненно нашел отражение у вышеупомянутых языческих писателей, но этого не произошло. Откуда же его узнал Зосим? По нашему мнению, это пример откровенной фальсификации и передергивания фактов. Подобный случай имел место, но не с Константином, а с его отцом Констанцием Хлором. По собщению Евтропия, Констанций, ведя войну с германцами в Галлии, при их внезапном нападении был вынужден бежать за черту укрепления, а так как ворота были закрыты, ему пришлось влезать по веревке на стену и отсиживаться там до прихода основных сил (Eutrop., IX,15). Сходство этих отрывков столь очевидно, что наводит на мысль о том, что Зосим, мягко говоря, неправильно передал тот же факт, о котором рассказывает Евтропий146.

Не выдерживает никакой критики и рассказ Зосима о причинах принятия христианства Константином, который, вероятно, отражает то понимание этого события, которое было типично для аристократов-язычников.

Список "наветов" Зосима можно было бы продолжить, но еще более интересно, что при всем своем негативном отношении к Константину Зосим не верит, что император на самом деле христианин. Из его рассказа следует логический вывод, что Константин обратился к христианству как раз потому, что был уверен в силе языческих богов и прорицателей и пытался найти им хоть какой-то противовес в лице христиан, которых Зосим, по-видимому, считает просто мошенниками.

Аналогичным образом Зосим одобрительно отзывается об основании Константинополя, говоря об оракуле, который предсказал величие этому городу - сопернику Рима (Zosim. Hist.Nov., II,36-37). Для Зосима был уже очевиден окончательный упадок старой столицы империи, и Константинополь, "Новый Рим", был для него олицетворением вечности "римской идеи". Именно поэтому основание этого города обязательно должно было быть связано с богами и божественным предопределением, и сам Зосим верил в то, что это так147. Знаком божественного покровительства и неразрывной связи Константинополя с языческими богами для Зосима является тот факт, что во время пожара, случившегося в 404 году, чудом уцелели статуи Зевса и Афины (Zosim. Hist.Nov., V,24,6-8).

Таким образом, так же как и многое другое, данное противоречие может быть объяснено в связи с господством "римского мифа" в мировоззрении языческой аристократии.

В нем наиболее отчетливо видна специфика отношения римской аристократии к императору. Он может пренебрегать отеческим культом и быть плохим императором, но на троне римских Цезарей не может находиться христианин, так как император - это еще и персонифицированная римская государственная идея, с которой неразрывно связана традиционная религия. В этом состоит одна из причин слабости приверженцев язычества. Этатистская по сути своей, их идеология не могла стать оппозиционной существующему режиму, даже отвергнувшему ее. Указанная особенность старой имперской идеологии оставляла известную свободу маневра для императоров-христиан, при условии успешного решения задач практической внешней и внутренней политики.

Вышеописанной системой представлений определялась и реакция языческой оппозиции на отвержение Константином традиционной культовой практики. Можно согласиться с мнением Т. Бэрнса, что эта реакция может быть выведена из произведения Ямвлиха "О мистериях"148.

Здесь (Iamblichus. De myst., I,13) Ямвлих утверждает, что отказ от умилостивления богов (то есть жертвоприношений) - это отклонение людьми божественной заботы, отказываясь от которой, словно закрываясь в полдень от света, люди тем самым навлекают на себя тьму. В этом отрывке автор демонстрирует общее платоническое понимание зла как результата человеческого выбора, делая который в сторону отклонения от богов, человек выпадает из мировой гармонии и тем самым теряет даруемое богами благо149.

Нельзя не заметить, что историческая концепция Зосима и освещение им деятельности первого христианского императора диктуются именно подобным мировоззрением. Император, как "блудный сын", уклоняется от отеческой заботы богов, и этим ввергает олицетворяемую им империю в пучину несчастий.

Учитывая популярность неоплатонизма среди образованных кругов Поздней римcкой империи, можно рассматривать взгляды Зосима как типичные для того слоя языческой интеллектуальной элиты, к которому он принадлежал.

С другой стороны, мнение Т. Бэрнса требует уточнения, так как, насколько мировосприятие Ямвлиха типично для находящихся под влиянием неоплатонизма аристократов-интеллектуалов, настолько же оно, в силу своей сложности, было чуждо широким массам населения, чье сознание в любом доиндустриальном обществе определяется прежде всего раз и навсегда усвоенными представлениями о мире и о своем месте в нем, появившимися стихийно в ходе взаимодействия человека с природой и социумом. Как отмечает А.Я. Гуревич: "За культом как таковым скрывалась некая система представлений и навыков мышления, относительно независимая от веры в то или иное божество, и искоренение святилищ, замена языческих праздников церковными сами по себе еще не вели к отказу населения от традиционных взглядов на мир и правившие им силы"150.

Пока не затрагивалась эта, существующая "от века", система представлений, массы оставались податливы в отношении чисто внешнего принятия того нового мировоззрения, которое им предлагалось господствующей элитой151. Недаром крещение варварских племен в Средние века происходило достаточно безболезненно, и встречало сопротивление лишь в тех случаях, когда христианство не внедрялось собственной элитой, чьи действия имели статус легитимности в общественном сознании, но было насаждаемо извне, что делало традиционное язычество средством "негативной самоидентификации" в противостоянии "чужим", а в ряде случаев и знаменем национальной борьбы, как, например, при крещении Прибалтики в ходе "натиска на Восток" крестоносцев.

Но остается открытым вопрос о том, что за система представлений стояла за языческими символами в сознании широких масс, и как она могла адаптироваться к христианству.

К сожалению, мы по большей части не имеем адекватных источников для ее комплексного исследования, поскольку она находится в сфере "низовой культуры", культуры необразованных масс, чье миросозерцание почти не отражается в письменных источниках, создаваемых в пространстве "высокой культуры" интеллектуалов. Однако, иногда источники все же позволяют реконструировать мировосприятие "низовой культуры". Например, для исследования средневекового религиозного сознания такой группой источников являются "пенитенциалии" ("покаянные книги") - пособия для исповедников, содержащие перечни возможных грехов и епитимьи за них152. Но для IV века н.э. мы подобной специфической группы источников не имеем.

С другой стороны, "...в сознании даже наиболее образованных людей... не мог не таиться, пусть в угнетенном, латентном виде, пласт народных верований и мифологических образов"153. Таким образом, даже созданные в интеллектуальной среде образованных классов письменные памятники позволяют отчасти реконструировать "ненормативные", с точки зрения официально принятых парадигм (в данном случае - парадигм церковного учения) черты мировоззрения необразованных масс "простецов". Литературные памятники Поздней римской империи предоставляют больше возможностей для исследования в указанном направлении, чем, например, памятники византийские или, наоборот, раннеримские. Эта особенность связана с характером христианской интеллектуальной элиты этого во всех отношениях переходного периода.

Говоря об элите, следует прежде всего определить, какая социальная группа в данном случае имеется в виду. В отношении к рассматриваемой проблеме главным признаком для отнесения к этой категории, помимо общности религиозных ценностей, является интеллектуализм, то есть наличие определенного "культурного багажа", позволяющего иметь более-менее цельное мировосприятие, при котором отдельные культурные, в том числе политические, феномены не воспринимаются автономно друг от друга на уровне символов, но увязываются в сознании индивидуума в рамках единой логически непротиворечивой картины мира.

В этом слое в свою очередь могут быть выделены две группы: собственно христианская интеллигенция, чье мировоззрение проявлялось в большей степени в русле формирующейся "церковной культуры", и интеллигенция "светская", то есть хотя и принявшая христианство, но не обладавшая сколько-нибудь специфическим "христианским" взглядом на мир и, в конечном счете, воспроизводившая культурные формы старой, языческой интеллектуальной традиции.