А. Д. Рудоквас

Точка зрения христианской традиции относительно использования статуй языческих богов лишь в архитектурных целях, для украшения города, является общим местом для новейшей историографии136.

Особой точки зрения придерживается В. Дагрон, который считает, что некоторые языческие культовые предметы продолжали иметь религиозное значение137. Впрочем, это мнение связано с особой позицией упомянутого ученого, который считает, что: "Город Константина" по определению посвящен религии Константина, которая уже не является официальным язычеством, но и еще не представляет собой христианства в его универсальном определении"138. По его мнению, Константин "Сначала оживляет определенного рода язычество, присущее Византию, в котором переносит религиозное значение на свою персону; затем религия этой персоны, которая является некоей формой христианства (une forme de christianisme), становится религией города"139.

Насколько можно судить, В. Дагрон имеет в виду эволюцию "римского мифа" и связанного с ним императорского культа в сторону их "христианизации", то есть интеграции в новую систему представлений, диктуемую христианской системой ценностей и формируемым церковью мировоззрением. Правомерность подобной трактовки мы рассмотрим немного позднее.

Как бы то ни было, но вряд ли можно усомниться в том, что традиционных языческих обрядов, и прежде всего жертвоприношений, в Константинополе не было, а храмы, о которых говорят языческие авторы, были просто частью архитектурных сооружений, предназначенных для других функций, и собственно храмами не являлись. В. Дагрон на основании анализа комплекса византийских источников по региональной истории Константинополя пришел к выводу, что упомянутые храмы представляли сoбой экседры (апсиды), то есть полукруглые ниши по краям портика, которые были украшены статуями140.

В этом случае необходимо объяснить некоторую странность в труде Зосима, так как данная фальсификация выглядит достаточно иррационально; с одной стороны, уже заклеймив Константина как обратившегося к христианству и отринувшего отеческие обычаи, Зосим, с другой стороны, зачем-то приписывает ему благочестивое, с точки зрения язычника, дело построения храмов. При этом явная нелогичность такого построения указывает скорее на самообман, чем на фальсификацию. Этот самообман объясняется спецификой отношения языческой аристократии как к императору, так и к "Новому Риму" - Константинополю. Эта специфика просматривается во всей языческой традиции о правлении Константина, и является отражением более общего феномена имперской идеологии "римского мифа".

2. Парадоксы языческой традиции относительно правления Константина и их мировоззренческая база

Отношение представителей аристократической оппозиции к Константину может быть определено путем сопоставления сведений о его правлении и отзывов о нем лично, содержащихся в произведениях языческих авторов. Ф. Винкельман собрал их суждения о Константине и пришел к выводу, что ни один языческий писатель IV века не сказал ни слова упрека в адрес религиозной политики Константина141. Хотя это утверждение не может быть принято целиком и полностью, тем не менее нельзя не признать, что оно верно отражает общую тенденцию.

Даже для авторов V века резко негативный отзыв Зосима о религиозной политике этого императора может скорее рассматриваться как исключение. Более того, многие языческие авторы явно симпатизируют Константину, а те, кто воспринимает его негативно, критикуют в основном его политические или моральные качества, а не религиозные убеждения. Именно это обстоятельство стало серьезным аргументом, который гиперкритическое направление противопоставило христианской традиции о "равноапостольном императоре". А.П. Каждан риторически вопрошает: "Неужели язычники просто-напросто не заметили события такой важности, как превращение христианства в господствующую религию?"142.

На первый взгляд вызывает недоумение позиция язычников по поводу прохристианской политики императора, и она требует своего объяснения. По нашему мнению, это объяснение кроется в самом характере языческой религии, определение которой очень точно дал крупнейший православный богослов послевоенной эпохи Александр Шмеман: "Государственная религия в империи, в переводе на наш язык, была не столько религией, сколько именно "идеологией", принятие ее зависело не от личной веры или неверия, а было выражением гражданской лояльности, гражданским долгом. И такой "идеологический" характер государственной религии только подчеркивается той религиозной свободой, из которой, казалось бы, столь разительным исключением было преследование христиан. От римского подданного требовалось не вера - верить он мог во что угодно... - а подчинение, исполнение обряда, внешнее признание установленного порядка и его с ним солидарности"143.

Попробуем с этих позиций смоделировать логику рассуждений язычников.

Как отмечает В. Кэги: "Если до Константина редко какому императору (после Августа) удавалось умереть естественной смертью и процарствовать до конца, то со времени Константина наоборот, противоположные примеры становятся исключением"144.

Хотя с этим утверждением можно спорить, тем не менее, не вызывает сомнения, что Константин был первым из императоров после кризиса III века, который смог в течение долгого времени управлять империей один, прекратив внутренние смуты и установив относительно стабильный режим. Он одержал ряд военных побед над готами и другими варварами, надолго ликвидировав угрозу дунайской границе империи.

Его выдающиеся военные качества отмечают и Аврелий Виктор, и Евтропий, и Аноним Валезия. Он создал новый великий город - Константинополь. По всем привычным оценочным критериям он должен был казаться аристократам почти идеальным императором, но его пренебрежение язычеcким культом было очевидно.

Здесь нельзя не отметить еще один аспект проблемы. Еще у Цельса можно заметить, что, в отличие от необразованных масс, аристократы, сознававшие всю чудовищность возводимой на христиан клеветы, видели основной порок христианского учения в его безразличном отношении к государству и его интересам. Теперь, когда при Константине христиане стали поддерживать "христианского императора", это нельзя было не вменить ему в заслугу с точки зрения римского патриотизма. Таким образом, осуждая в душе образ мыслей императора, язычники не могли не признавать несомненных достоинств его практической политики, а поскольку эта сторона дела стояла на верхней ступени их оценочной шкалы, то и отношение к Константину преобладало в общем благожелательное. Перелом наступил лишь позднее. А. Момильяно писал: "За смертью Феодосия последовал политический кризис и крупномасштабные варварские вторжения, христиане были деморализованы, а язычники стали обвинять христиан в бедах империи"145. Таким образом, в традиционной парадигме мышления языческой аристократии все встало на свои места - величие и мощь государства были неразрывно связаны с традиционным культом, а христианство стало причиной его падения.

В условиях, когда идеологам языческой аристократии приходилось искать ответ на вопрос о причинах упадка империи, им был крайне необходим "образ врага", виновника всех бед. Для консервативного мышления римских патриотов-традиционалистов признание конца империи как неизбежности было невозможным, но в то же время масштабы происходящей катастрофы были ясны.

Таким образом, им необходимо было найти причину упадка не внутри традиционной структуры, а вне ее, что подразумевало возможность устранения этой внешней причины, а следовательно, и возможность спасения государства.

Этой причиной безусловно могло быть объявлено только христианство, так как подобный ответ на поставленный историей вопрос позволял устранить все противоречия между новыми общественными реалиями и традиционным миропониманием римских патриотов-язычников.

Такой ответ был дан Зосимом и, соответственно, потребовал от него создания "идеологического мифа" о том, что именно с Константина началось крушение римской государственности. Для достижения этой цели Зосим использовал все имевшиеся у него средства, чтобы опорочить первого христианского императора, в том числе те положения относительно аморализма Константина, которые содержались еще в сатирическом произведении Юлиана Отступника "Пир, или Цезари".

Если в некоторых других аспектах труд Зосима весьма ценен и опирается на хорошие источники, то в отношении Константина, как кажется, он, вольно или невольно, пользовался грязными наветами, слухами и даже открытой клеветой и фальсификацией.