А. Д. Рудоквас

Все вышеизложенное наводит на мысль, что Константин с самого начала имел основания питать неприязнь к партии евсевиан, и наши источники дают нам, хотя и немногочисленные, но явные доказательства того, что в данном случае играл большую роль фактор политический.

Созомен прямо говорит, что в послании к жителям Никомедии Константин обнаружил и другую, помимо поддержки Ария, причину своего гнева на Евсевия Никомедийского, а именно то, что Евсевий и прежде уже держался стороны тирана (т.е.Лициния) и интриговал против Константина (Sozomen. E.H., I,21). Феодорит полностью приводит текст этого письма, из которого становится ясно, что Евсевий Никомедийский был доверенным лицом Лициния во время гонений и, пользуясь его защитой и поддержкой, инспирировал убийство неугодных ему епископов (Theodoret. E.H., I,20). Константин также обвиняет Евсевия в том, что он не только интриговал против него, но и посылал к нему лазутчиков и оказывал его врагам всевозможную помощь. Император даже берется доказать свои обвинения, так как имеет в своем распоряжении схваченных им пособников Евсевия из числа пресвитеров и диаконов (Ibid.).

Очевидно, что это письмо заставляет по-иному трактовать гонения Лициния. Как выясняется, они не только не имели тотального характера, но являлись к тому же отражением борьбы группировок в Восточной церкви, одну из которых - евсевиан - поддерживал Лициний. Как мы видим, часть Восточной церкви в лице евсевиан поддерживала борьбу Лициния против Константина, а судя по тому, что он их практически не покарал (здесь уместно вспомнить о пачке доносов на епископов, которые он сжег на их глазах, не читая, на Никейском соборе - (Ibid.)), эта группировка была столь влиятельна, что императору было выгодно с ней примириться. Причина того, что об этом умолчал Евсевий Кесарийский, проста: он сам был близок к евсевианам и, по-видимому, не хотел касаться этой щекотливой темы, в чем его желание совпало с желанием самого Августа.

Что касается конкретных фактов, приводимых Евсевием, то и они могут быть объяснены иначе. Так, закон о запрещении созыва соборов мог быть принят по просьбе евсевиан, для которых в это время сложилась неблагоприятная обстановка внутри церкви. Что касается закона о запрещении милосердия к заключенным и закона о раздельных молитвах мужчин и женщин, то они могут быть объяснены нежеланием возбуждать недовольство язычников, которые были склонны обвинять христиан в разврате и потакании преступникам. Изгнание христиан из армии тоже понятно: было неясно, за кем они все-таки пойдут, а что касается изгнания всех христиан из дворца, то это, по-видимому, сильное преувеличение Евсевия, и евсевиан эта мера не затронула. Следует признать, что в отношении гонений Лициния Евсевий допустил "фальсификацию методом умолчания", неверно расставив акценты в своем рассказе.

В то же время на примере Евсевия Никомедийского мы можем убедиться, что евсевиане до конца сохраняли верность Лицинию. В самом деле, даже если предположить, что гонения начались после войны 317 г. и затронули всех христиан, то как тогда объяснить, что епископ одного из важнейших городов империи - Никомедии, пережил их благополучно. О том, что Евсевий Никомедийский имел вес при дворе Лициния, сообщает и Созомен (Sozomen. H.E., I,15).

Примечательно, что практически все евсевиане - главы христианских общин крупных городов, и у нас нет сведений о том, что кто-то из них пострадал во время этих гонений.

Если проанализировать жизненный путь их лидера Евсевия Никомедийского, можно сделать вывод, что эта группировка целенаправленно взращивалась Лицинием, так как последний стремился поставить на ключевые посты в церкви своих людей. Феодорит сообщает, что Евсевий был сначала "в нарушение законов" (о запрещении переходов из одной епархии в другую) епископом Берийским, потом "перескочил в Никомедию, откуда потом, после собора, был изгнан за явное нечестие" (Theodoret. E.H., I,19). О том, каким образом Евсевию удался этот переход, также сказано, что это сделано "при содействии людей в то время сильных"(Ibid.,I,20). Интересно, что и Арий еще до начала своей раскольнической деятельности был извержен из клира епископом Петром, но затем, после того как последний принял мученическую смерть во время гонений, был возвращен и даже сделан пресвитером (Sozomen. E.H.,I,15).

Таким образом, что подтверждается словами самого Константина, часть деятелей Восточной церкви, т.е. евсевиане, оказывала помощь Лицинию вплоть до момента его падения, что опровергает расхожий тезис об однозначной поддержке именно Константина со стороны всей церкви. Подтверждением тому служит и специальное постановление Никейского собора, осуждающее тех христиан, которые, уйдя с военной службы, впоследствии опять вернулись к ней (Сan.Conc.Nic.,XII). Как отметил В.Рэмзей, это может пониматься лишь как мера, направленная против тех христиан, которых Лициний вернул в армию в 323 г. и которые воевали на его стороне против Константина282.

Что касается мировоззрения Лициния, то сравнение данных Евсевия и других источников не проясняет картину, но делает ее еще более туманной. По сообщениям наших источников, в 313 г. Лициний вместе с Константином подписал Миланский эдикт. За это он удостоился от Лактанция и Евсевия столь же лестной характеристики, как и Константин. Более того, Лактанций приводит в своем труде монотеистическую молитву Лициния (Lact. De Mort. Persecut., Х,6,6), которую ему, по словам этого писателя, продиктовал явившийся во сне ангел. Таким образом, Лактанций видит в Лицинии практически такого же христианского императора, как и в Константине. Нельзя не согласиться с мнением А.Джонса, что эта молитва несет замечательное сходство с той молитвой, которую Константин позднее приказал использовать своим солдатам - язычникам, и которая приведена у Евсевия в "Жизнеописании Константина" (Euseb.V.C.,IV,20)283.

Тем не менее затем Лициний уже рисуется Евсевием как злобный гонитель христиан. Евсевий откровенно говорит, что Лициний, сражаясь с Константином, полагался на языческих богов, о чем он публично заявлял.Нам представляется, что мировоззрение и восприятие богов языческих и христианского Бога у Лициния было примерно таким же, как у Константина, с той лишь разницей, что он в отличие от Константина считал, что Юпитер ничем не хуже Бога христиан. Проанализируем речь Лициния перед битвой с войском Константина. Он говорит о Боге христиан уважительно, но при этом упоминает не раз, что это Бог чужой, и призывает солдат надеяться на помощь римских, отеческих богов. Он утверждает, что битва будет между языческими богами и христианским, не забывая упомянуть,что языческих богов больше, а значит, они сильнее, и что она покажет, на чьей стороне сила (Euseb.V.C.,XI,5). Eвсевий говорит, что перед этим Лициний также много общался с магами и предсказателями. Выбор Лицинием своего божественного покровителя имеет ту же логику, что и у Константина перед столкновением с Максенцием, когда тот просил у христианского Бога подтверждения своим надеждам, но у Лициния он более примитивен и не имеет такой эмоциональной окраски.

Насколько можно судить по сведениям источников, прежде всего по замечаниям Аврелия Виктора, Лициний был человеком достаточно грубого склада, не способным к тонким психологическим переживаниям. Лициний рассуждал просто: если Константину покровительствует Бог христиан, значит, мне - Юпитер. Лициний не являлся врагом христианства, он просто воспринимал его как один из многих культов284.

В этой связи хочется особо остановиться на позиции основоположника гиперкритического метода по отношению к христианской традиции о Константине - Якоба Буркхардта. Этот исследователь полностью отказывает Евсевию Кесарийскому в достоверности как раз на том основании, что "...он и Лициния объявляет христианским императором, когда тот ведет войну с Максимином Дайей, хотя он прекрасно знает, что тот всего лишь толерантный язычник"285. Я.Буркхардт заявляет: "Вполне вероятно, что его (Евсевия) суждения о Константине - того же свойства"286. Тем не менее, как показывает анализ всего комплекса источников, мировоззрение как Константина, так и Лициния и определявшаяся им политика были гораздо сложнее, чем примитивная антитеза "язычник - христианин", и это, кажущееся швейцарскому исследователю очевидным, противоречие в труде Евсевия получает вполне адекватное объяснение при скрупулезном рассмотрении проблемы.