Страница 3 из 5
По крайней мере четыре епископа легальной Церкви прямо или косвенно участвовали в церковной благотворительности, категорически запрещенной постановлением 1929 г. [21]. Однако этот запрет нарушался в годы массовых преследований, наверное, особенно часто. Широкомасштабную помощь заключенным и их родственникам через своих прихожан и послушников деньгами и вещами оказывал епископ Варфоломей (Ремов). В 1933 г. братия руководимого им Высоко-Петровского монастыря даже обвинялась в "создании спецфонда помощи ссыльным за контрреволюционную деятельность церковникам" [22]. Живший на покое в селе Батюшкове Дмитровского района Московской области епископ Иона (Лазарев) в 1930-х гг. "через заключенных, имевших свободный выход из лагеря, помогал находящимся в неволе священникам", работавшим на строительстве каналов и шлюзов. В 1930-1931 гг. помощь сосланным верующим организовало духовенство города Сызрани под руководством назначенного туда после ссылки епископа Августина (Беляева). В 1929-1932 гг. в Мещевске Калужской области игумен Иоанникий (Дмитриев) по благословению епископа Стефана (Виноградова) помогал монахам и монахиням закрытых монастырей, "в особенности тем, кто по старости или болезни не мог себя содержать" [23].
Таким образом, имеющиеся данные говорят о том, что легальный епископат в 1920-1930-е гг. лояльно относился к церковному подполью, видел в нем естественный способ продолжить невозможную в создавшейся обстановке церковную жизнь и участвовал в созидании церковного подполья. Связи между легальным епископатом и церковным подпольем имели место в пределах епархий (Московской, Самарской) и в русле личных отношений епископа и нелегала (епископ Иннокентий - архимандрит Гурий). Руководство Московской Патриархии было безусловно осведомлено о потаенной деятельности отдельных своих епископов и, очевидно, одобряло эти действия. Однако говорить о каком-то руководстве тайной церковной жизнью из единого центра на основании этих сведений не приходится. Трудно себе представить, что при значительном ослаблении легального центрального церковного управления тайное руководство Патриархатом могло быть эффективным. Тайные выборы Патриарха, предпринятые митрополитом Сергием в 1926 г., говорят в пользу того, что сама идея негласной координации церковной жизни существовала в Патриархии. Однако неудача выборов подтверждает заключение о низкой эффективности такого руководства. Очевидно, взаимодействие епископата и находившихся в его ведении подпольных общин было возможно только на местном уровне.
Тактика легального епископата в 1940-е гг.
В 1940-е гг. высшее руководство и епископат Русской Православной Церкви впервые после установления советской власти оказались в ситуации, когда стало возможно расширение церковной жизни. Обстоятельства этому благоприятствовали: с одной стороны, повсеместно наблюдался религиозный подъем, стечение в действующие храмы многих и многих молящихся, с другой - политика "нового курса" раздвигала границы легального существования Русской Церкви. Насущно необходимым было открытие новых церквей. Это позволило бы закрепить позиции Церкви перед лицом государства, а также отвечало ожиданиям верующих, в том числе - незарегистрированных общин, желавших обрести легальный статус. Но вновь открываемым храмам нужны были священники, с подготовкой которых еще не могли справиться только что открытые Духовные семинарии и академии. Естественным выходом из этого положения было возвращение к открытому служению тех церковнослужителей, кто оказался не у дел в годы закрытия церквей. Следовательно, здесь задачи епископата совпадали с интересами заштатного духовенства, стремившегося вернуться к церковному служению. Эти задачи обусловили основные составляющие той тактики, которой придерживался епископат Русской Православной Церкви в 1940-е гг.
В мае 1943 г. в Пензенской области органами НКГБ был задержан "бродячий" священник Филарет (Волокитин), который "распространил слух, что он направлен в Пензу митрополитом Сергием, от которого якобы имеет полномочия на открытие Церквей" [24]. В нескольких районах области отец Филарет собрал более 1000 подписей верующих и возбудил ходатайство об открытии церкви в Пензе. Неясно, действительно ли он был наделен какими-то официальными полномочиями от Патриаршего Местоблюстителя. По возвращении из заключения перед самой войной отец Филарет некоторое время находился в Москве, где мог встречаться с руководством Московской Патриархии [25]. Как бы то ни было, уже через несколько месяцев, в начале 1944 г. священники с документами от тогда уже Патриарха Сергия стали появляться в самых разных регионах СССР. В Онежском районе Архангельской области "назначенный" Патриархом священник стал служить в официально недействующей церкви. В Курганской области Патриарх Сергий направил священников в три такие церкви. В Алатырском районе Чувашской АССР священник с "документом от Патриарха" служил на домах у верующих, а затем община возбудила ходатайство о его регистрации [26]. Механизм назначений во всех этих случаях, очевидно, был один.
Священники, проезжая через Москву по пути из мест заключения или ссылки, встречались с руководством Московской Патриархии, и оно - в надежде на дальнейшую легализацию незарегистрированных, но фактически существующих общин - подтверждало их право совершать богослужения в приходах, которые были местом их последнего служения. При этом центральная церковная власть строго в соответствии с канонами давала назначения священникам лишь в те епархии, где в данный момент не было правящего архиерея. Архангельская, Чебоксарская и Курганская епархии в это время как раз были вдовствующими [27]. Аналогичная деятельность местных епископов имела еще больший масштаб.
В 1944-1945 гг. практически повсеместно епархиальные архиереи выдавали незарегистрированным, но желавшим получить приход священникам указы с правом совершения богослужений на домах верующих с тем, чтобы эти священники были организаторами ходатайств об открытии церквей. Тамбовский архиепископ святитель Лука (Войно-Ясенецкий) выдал такие указы целому ряду незарегистрированных священников [28]. Систематически назначал незарегистрированных "священников в несуществующие общины" даже после запрета со стороны уполномоченного совета по делам Русской Православной Церкви архиепископ Ставропольский Антоний (Романовский). Такие назначения он использовал и как способ борьбы с обновленчеством, еще достаточно сильным в его епархии [29]. Епископ Иларий (Ильин) сразу после своего назначения управляющим Ульяновской епархией "послал в гор[од] Мелекесс заштатного священника Мартынова, для того, чтобы он среди верующих провел работу по созданию группы верующих и оформлению ходатайства об открытии церкви". Когда же уполномоченный Совета по Ульяновской области указал ему на нарушение советского законодательства, епископ Иларий обосновал свои действия тем, что он носит титул "Ульяновский и Мелекесский" и не может допустить, чтобы титул "не соответствовал обстановке" из-за того, что в Мелекессе и прилегающих к нему районах нет действующих церквей [30].
Несколько незарегистрированных священников получили справки и благословения на совершение богослужений в нелегальных общинах от епископа Пензенского Кирилла (Поспелова) [31] и от архиепископа Куйбышевского Алексия (Палицына). "Назначенные" последним служители культа установили "постоянную связь с уполномоченными верующих этих сел и под их руководством уполномоченные" предъявляли "настойчивые требования об ускорении открытия церквей" [32]. На Урале священников "в несуществующие церкви" посылали епископы Молотовский (Пермский) Александр (Толстопятов) [33] и Чкаловский (Оренбургский) Мануил (Лемешевский). Последний выдал указы 4-5 незарегистрированным священникам [34]. А епископ Александр не ограничивался выдачей таких благословений, но распространял письма среди жителей тех районов, где не было действующих церквей, в которых призывал их возбуждать ходатайства об открытии храмов. Это, по признанию уполномоченного Совета по делам Русской Православной Церкви, вело к тому, что активность верующих "в районах области" все более росла [35].