Страница 2 из 5
С возрастом ты поседел, притуплено жало желанья,
Стихнули жар и страсть юных умчавшихся лет,
Должен ты был бы понять, отчего молодые томятся,
И снисходителен быть к юным мучениям дев
И уж никак не впадать во гнев за обычное дело -
Ты же хватаешь нож и остригаешь косу.
Имя твое «Антипатр» — «отцом» звала тебя дева;
Ныне же ты «Антипал» — должен прозваться «бойцом».
НОВЫЙ ПОЛЕМОН
Взяв в образец Полемона, остригшего в сцене Менандра
Пряди роскошных волос грешной подруге своей,
Новый, второй Полемон окорнал беспощадной рукою
Кудри Роданфы, причем не ограничился тем,
Но, перейдя от комических действий к трагическим мукам
Нежные члены ее плетью еще отхлестал.
Ревность безумная! Разве уж так согрешила девица,
Если страданья мои в ней сожаленье нашли?
Нас между тем разлучил он, жестокий, настолько, что даже
Видеть глазам не дает жгучая ревность его.
Стал он и впрямь «Ненавистным» за то. Я же сделался
«Хмурым»,
Так как не вижу ее, «Стриженой», больше нигде.
Л.Б.
НА АРИАДНУ, ТРАГИЧЕСКУЮ АКТРИСУ И КИФАРИСТКУ
Дева кифару взяла и коснулась с изяществом музы
Струн, и подумал я: впрямь, то — Терпсихора сама.
А на подмостках, когда лишь трагически голос понизит,
Все Мельпомены глагол слышат, оцепенев.
Если ж, как древле, свой суд на Иде Парис повторил бы,
То уступила бы лавр Пафия деве моей.
Но замолчу, чтобы Вакх ничего не проведал об этом.
Не пожелал бы любви он Ариадны тогда.
С.Ц.
К ЛАСТОЧКАМ
Плакал я всю эту ночь, а когда рассвело и настало
Утро, утешившись, я очи сомкнуть захотел, —
Защебетали вокруг меня ласточки. Снова в страданья,
Сладостный сон отогнав, птицы повергли меня.
Очи совсем не жалеют себя, их сомкнуть не могу я,
А уже в сердце моем мысль о Роданфе опять.
О, перестаньте, болтуньи, завистницы-птицы —не я ведь
У Филомелы язык этой отрезал рукой.
Итиса лучше оплачьте в горах и, на каменных ложах
Сидя, пролейте слезу вы об Удода судьбе.
Пусть хоть немного посплю, и сон мне, быть может, приснится,
Что обнимают меня руки Роданфы моей.
Ю.Ш.
СОТРАПЕЗНИЦЕ
Я не любитель вина; если ж ты напоить меня хочешь,
Прежде чем мне поднести, выпей из кубка сама.
Только губами коснись, и уж трудно остаться мне трезвым,
Трудно тогда избежать милого кравчего чар.
Он поцелуй от тебя принесет ведь с собой, этот кубок,
Ласки, полученной им, вестником будет он мне.
Л.Б.
***
Не оплывай, мой ночник, ведь нагар предвещает беду мне,
Дождь помешает прийти снова ко мне жениху.
К Пафии — зависть твоя. Вспомни быль о Геро и Леандре,
О, позабыть бы конец!.. Больше не думать о том!..
Видно Гефеста рабом ты становишься, но на Киприду
Гневаясь, ревность его только ты вводишь в обман.
С.Ц.
***
«Что ты вздыхаешь, приятель?» — «Влюбился». —
«В кого же?» — «В девицу».
«Разве уж так хороша?» — <Да, хороша на мой взгляд».
«Где присмотрел ты ее?» — «На обеде одном, где на общем
Ложе я с ней возлежал». — «Как же дела? На успех
Есть ли надежда?» —«О да, и большая, мой друг. Но открытой
Связи я с ней не ищу, жажду лишь тайной любви».
«Брака законного все избегаешь?» — «Узнал я наверно,
Что состоянье ее вовсе не так велико».
«Если "узнал", так не любишь ты, лжешь. Помраченный
любовью,
Разве способен бы был правильно мыслить твой ум?»
Л.Б.
***
Раз мне пришлось одному возлежать меж двух женшин, —
в одну я
Сам из них был влюблен, ну а другая в меня.
Эта, целуя, тянула к себе, а я воровато
Редкие тайно дарил той поцелуи свои,
Этим стремясь обмануть соседку ревнивую, в страхе,
Что как начнется попрек, так оборвется любовь.
Горько вздохнув, я сказал: «Как тяжко любить и любимым
Быть самому! Оттого я и страдаю вдвойне».
Ю.Ш.
***
Прежде, бывало, она гордилась своей красотою,
Волны кудрей распустив, чванилась пышностью их:
И насмехалась все время надменно над нашей тоскою.
Ныне — в морщинах рука, прелесть былая ушла
Груди висят и повылезли брови, глаза потускнели,
Губы лепечут теперь, шамкая, старческий вздор.
Право же, можно назвать седину Немезидою страсти:
Судит правдиво она, кару спесивым неся.
Ю.Ш.
***
Это, невеста, прими от меня покрывало. Взгляни, как
Золотом блещет оно, чудным узором своим.
Волосы им ты прикрой, иль накинь на белые плечи,
Или легко свою грудь этой накидкой обвей!
К нежному телу прильнет и его осторожно укроет
Мягкая ткань ото всех глаз любопытных чужих.
Этот покров ты носи, как дева, но помни о браке,
Скоро уж его цвет заколосится в груди!
Думай о детях! Хочу серебром я украсить повязку,
Сетку на лоб возложить с геммой тебе дорогой!
С.Ц.
ОТРЕЧЕНИЕ ОТ МАЛЬЧИШЕК
Пусть Киприда мое измучит сердце пустое,
Возненавидит меня, если впаду в этот грех!
Нет, никогда не грешил я с мальчишками и не искал их,
Не обольщала меня гнусная эта любовь!
Хватит мне женщин одних, хоть от них натерпелся немало
А безбородых юнцов пусть заберет Питталак!
С.Ц.
***
Разве и ты не несешь это бремя и тягость, Филина,
Разве не знаешь тоски, долгих, бессонных ночей?
Или, Филина, ты спишь, а заботам нашим бессчетным
И огорчениям нет края, числа и конца?
Но и тебя те же ждут испытания, помни. Филина,
Трудности встретишь и ты, скорбь затуманит глаза
Многое Пафии часто претит, в одном — ее благость:
Гордых не терпит она, любит гордыню карать.
С.Ц.
***
И хоть меня целовать запретили красивой Роданфе,
Выход придумала все ж: пояс свой с бедер сняла,
И, растянув его между собою и мной, осторожно
Поцеловала конец пояса, —я же— другой.
Влагу тянул я любви, я вбирал в себя чистый источник
И поцелуи ее я ощущал на губах.
Тем же платил ей и я, мы в игре той усладу искали
Пояс Роданфы моей слил наши крепко уста.
С.Ц.
***
Старая грымза давно прожила вороньих три века,
Только на нашу беду все ее смерть не берет.
Лютое сердце у ней: ее не разжалобить златом,
Чистого кубком вина, даже большим, не смягчить.
Смотрит за девой всегда, а если заметит, что взгляды
Бросит украдкой она по сторонам, то тогда —
Наглость какая! — ее по лицу она бьет, заставляя
Нежную деву мою, горько стеная, рыдать.
Если Адониса ты, Персефона, любила когда-то,
То над страданьями ты нашими сжалься, воздай
Милость обоим одну: избавь от проклятой старухи
Девушку, чтобы какой здесь не случилось беды
Ю.Ш.
ПАВЛУ СИЛЕНЦИАРИЮ ОТ АГАФИЯ, ЗАДЕРЖИВАЕМОГО ЗА ГОРОДОМ СУДЕБНЫМИ ДЕЛАМИ
Здесь, зеленея, земля, вся в цветенье побегов, явила
Прелесть этих ветвей, щедро дающих плоды.
Здесь голосисто поют, укрываясь в тени кипарисов,
Матери, нежных своих оберегая птенцов.
Звонко запели щеглята, и горлица тихо воркует;
На ежевичном кусту выбрала место она.
Радость какая от них мне, когда я хотел бы услышать
Больше, чем Феба игру, — голоса звук твоего
Как бы двойное желанье меня охватило: хочу я
Видеть, счастливец, тебя, деву увидеть хочу
Ту, беспокойством о ком я вконец истомлен! Но законы
Держат меня, разлучив с быстрой газелью моей.
Ю.Ш.
ПАВЕЛ СИЛЕНЦИАРИЙ. ОТВЕТ ДРУГУ АГАФИЮ
Да, необуздан Эрот и не знает законов. Найдется ль
Дело, что в силах отвлечь от безрассудства любви?
Если ж законы и право тебя занимают всецело,
Значит в груди у тебя нет безрассудной любви.
Да и какая же это любовь, если узким проливом
Можно совсем разлучить с девой твоею тебя?
Силу любви нам Леандр показал. Презирая опасность,
Плыл он, отважный пловец, ночью по черным волнам.
А для тебя и суда есть, мой друг, только ты посещаешь
Чаще Афину, — совсем ты о Киприде забыл.
Дело Паллады — законы, а Пафии — страсть; и найдется ль,
Молви, такой человек, чтобы обеим служил?
Ю.Ш.
ПРЕОДОЛЕНИЕ ПРЕПЯТСТВИЙ
К милой на ложе легла, потеснив ее грубо, старуха,
Деву прижала горбом жадная злая карга,
Словно стена крепостная ее оградив от соблазна,
Оберегая от всех поползновений чужих.
Двери служанка затем расторопная быстро прикрыла
И повалилась у ног, чистым упившись вином.
Не было страха во мне: крюк дверной приподнял я бесшумно,
Платьем ночник загасил дымный, под ложе заполз.
Вором проник я сюда, обманув задремавшего стража,
И в ожиданье притих, лежа на брюхе своем.
Но понемногу затем я свой стан распрямил и расправил
Члены затекшие там, где позволяла стена.
Вылез и с девушкой лег я неслышно и, грудь охвативши
Нежную, долго ласкал, милой целуя лицо.