Страница 77 из 101
Аверинцев рассказывал о Тбилиси. О Шеварднадзе там говорят, что он даже по-грузински не умеет. Аверинцева принял там католикос и сказал: интеллигенты увели народ от религии, теперь должны привести обратно. Аверинцев полон Льюисом, Толкиеном, влюблен в церковь, пишет статью в «Коммунист» о раскаянии и милосердии русского, с воодушевлением пересказывает слова Гараджи, директора института атеизма: некоторые ещё против понятия Бог, но теперь такое, конечно, устарело. Это слушать от директора института атеизма… Так один из пап: «Ну ведь не непогрешим же я, в самом деле». Ваня энтузиастический мечтатель, не вылезает из машины, просчитал шпалы до 340, «могу слушать Баха хоть каждый день». Маша медлительна, тиха, ворчлива, «лучше на свой участок, чем у чужих; если мы будем тут жить, то пусть папа даст денег на стройку». Спокойные, любезные дети. Ваня всё время держится за шорты.
16.7.1985. У Аверинцевых во Внуково. Наташа по хозяйству, и она выстужена, душа стерта, маска. Аверинцев живет и купается в тепле славы. Ваня весь в машинах, уже пользуется именем — двумя.
25.7.85. Гаспаров отругивается в «Вопросах Литературы», 1985, №7 против Н. Вулих, и жалкий спор с обеих сторон, хотя Гаспаров блестящ. Такое отругивание может быть один раз в жизни или никогда. Но я, когда впадал в раздражительность, насколько был мелочнее, глупее. — И еще: я вдруг стал читать текст Гаспарова голосом Аверинцева, и всё (или почти-почти всё) совпало. Выходит, вязь Аверинцева просто транспонирование Гаспаровской. Или наоборот? Как это могло получиться?
14.9.1985. Аверинцев выплывает из задумчивости, «Володя, как я рад тебя видеть». Плохо, резко говорит о Давыдове; дарит нам («Родным Ренате и Володе в день христианского новолетия») «Запад-Восток», вып. 2. Хочет писать книгу об Аристотеле и христианстве: Аристотель создал единственную авторитарную систему философии.
16.9.1985. В «Востоке-Западе» Аверинцев, стиль переводов из «Лимонаря» (у него, он говорил, таких переводов ок. 20 л.). Вычурно, безжизненно, и богатый словарь не помогает. Слишком витиевато. Не слышно силы. Так переведен и «Тимей». Платон выхолощен. Нет напора.
17.9.1985. Редакционный анекдот: в «Энциклопедии» морили тараканов и выбросили картотеку Розина, которой тот дорожит, хотя женщины уверены, что она ему не нужна. Розин сказал резко и с грубым словом. Люси Щемилевой при этом не было, но, узнав, она распалилась, сказала, что и видеть Колю не хочет — она к нему неравнодушна. Что ж поделать, утешала ее Ира, во всей Москве только Аверинцев и Бибихин, точно знаю, никогда не скажут грубого слова.
28.11.1985. Аверинцев был в Питере, на него там набросились с жадностью и чуть не растерзали. В центре Питера, на метро густая толпа. Что это за люди? что это значит? чего мне хочется? Чтобы общество ожило. Игорь Сахаров из Ленинграда занимается генеалогиями, и Аверинцев ничего не может ему предложить, кроме деда — дворового человека князей Вяземских. Он удивился, что моя бабка из Брянчаниновых, а по отцовской линии Бибихин был нижегородский врач.
30.11.1985. Аверинцев позавчера говорил так: «Я был в городе Питере. Питер был странный». Количество сбегавшихся людей превышало всякую вместительность зала; на месте холодности была несколько истерическая общительность. В ленинградском метро давка, многолюдье и на Невском больше народу чем в Москве, «и мука тесноты», как говорится в моих стихах. Из Ленинграда приехал бывший индолог, теперь геральдист Игорь Васильевич Сахаров, и Аверинцев, плебеянин, мог ему сказать только что по отцовской линии его предки были дворовые люди, по материнской из купеческой семьи.
3.12.1985. Вечером у Николы в Кузнецах мысль: просто в стране нет ни одного слуха для чистых тихих вещей. Даже Аверинцев, с его задушевной ожидаемой мелодией, еще слишком в погоне за силовыми линиями.
7.12.1985. Роскошная светло-коричневая пещера МХАТа. «Здание мха?» с удивлением переспросил Ваня Аверинцев, впервые услышав.
23.12.1985. Аверинцев звонил, собственно, оправдываться в несделанном Жильсоне и долго говорил о нем. «Уклончив», сказал я и, оказывается, он применяет о нем то же слово. Он констатирует, в общем, неудачу неотомизма и трактует томистскую энциклику папы Aeterni patris широко, как рекомендацию, вовсе не призывающую к философскому единству. Ad mentem sancti Thomae очень расплывчатая формула, оставляющая такой большой простор. Когда я сказал, что Жильсон ставит себя под очень болезненный для него вопрос: наводит на мысль, что же такое христианская философия, искание или икономия, — Аверинцев сказал, что собственно я кратко выразил суть его статьи. Но я даже не уверен, что он просто слышал меня. Он обтекает чужую мысль или просто включает ее. Его называют Жильсоном. Он больше, питательнее. — О духе католичества в 20-х годах он судит по Carmen saeculare Федотова. Когда я назвал раннего Маритена интегралистом, он сказал, что католичество и тоталитаризм несовместимы, и разве что Маритен был авторитарист.
26.12.1985. Под окна к Аверинцевым; там встречаюсь с Ваней, которого папа оставил возле подъезда уйдя в поликлинику. И Ваня издали присматривался к моей шубе, не узнавая и боясь пьяного. Аверинцев прошел из поликлиники, где не застал врача, весь простуженный и опухший. Еще года 3 или 4 назад он жаловался, что болеет всю зиму подряд. Летом он тоже покупает сунорэф.
29.12.1985. С Машей и Ваней, с Катей мы как безумные играли в снежки, пока они не перестали бояться снега в лицо, застудили руки и промокли. «Я не могу, чтобы кого-нибудь не победить», сказал Ваня. Рената в это время с Аверинцевым говорила о просьбе Афанасьева из «Правды» дать о чем-то насущном интервью, о позорном отказе нашей иерархии взяться за восстановление и открытие храмов. «Мы народ очень догадливый», русские, «но ненадежный», сказал Аверинцев. Христианство перешло от романтизма к — трезвости!
7.1.1986. У Николы очень краткая служба, едем туда семеро в нашей машине; какая бесспорная семья Аверинцевы. Катя после причастия горда, легкомысленна; Ваня спешит к машине. На обратном пути Аверинцев спрашивает, что нас ждет теперь, если из самых разных мест, самых важных, ему звонят просят высказаться. «Что мы можем сказать, мы уже знаем, а что вы скажете…» Как он свободен! Любит и ищет лучшее. Думает о восклицательных знаках на социалистических лозунгах, сравнивает с западным трезвым марксизмом, например Брехта, — Маяковского, к Марксу совсем непричастного. Именно из-за полной непричастности России марксизму… etc. Анекдот: грузин учит попугая: «Скажи дядя!», сердится, бьет по голове, в гневе бросает в курятник. На следующее утро попугай разбивает готовы курам, учит их: «Скажи дядя!» Радостный, играющий, наблюдающий, работающий, открывающий и утверждающийся ум. Никакого рабства.
8.1.1986. После вчерашнего: как гнетет свое убожество и как устаешь от старого хлама сознания.
5.2.1986. Читал Аверинцева предисловие к Жильсону, он так же умен, как Жильсон, и так же ускользает. Человек отвоевал себе пространство и стоит за него, стойте-де и вы; здесь нет последней щедрости, есть отшатывание и суд, нет безусловной отдачи.
8.3.1986. Аверинцев звонил, он едет в Ленинград. Ему звонила Удальцова и спросила, кто, не из его ли людей, написал рецензию в «Новом мире» на «Культуру Византии». Она сказала, что рецензия скорее хорошая.
23.3.1986. Аверинцев звонил, я рассказывал ему только о Ренате, безбожно играя роль доброго забывшегося опекуна. Откуда столько скоморошества. Говорят, Пушкин в обращении с людьми пародировал свой образ у них. Аверинцев может понять всё, но не успевает, он не отдается целиком делу понимания, обязан строить и поддерживать строй.
3.4.1986. Волшебник Аверинцев в ГИТИСе. Он говорит об античности и современности, импровизирует, свободно бродит умом. И первая часть лекции была повтором о канонах творчества, необходимых, чтобы можно было проводить состязания, о прямом переносе античных одежд и посуды в жизнь ренессансных гуманистов, архитектуры в строительство; а вторая — размышлением вслух об изоляции греков, для них другая литература была не плоха и не дурна, ее просто вообще не было: греческая литература единственная в мире по самоощущению и по заданию.
10.4.1986. Аверинцев спешил с лекцией, завтра он едет в Тбилиси. Говорил на одном навыке и приемах. По дороге говорили о «Мой друг Иван Лапшин», и он сказал: не отличишь власть от уголовников, те и другие вдруг начинают вопить; и те и другие совершенно никому не нужны.