Страница 97 из 101
И еще, он говорил что среди драки прятал голову в плечи, в детстве и потом всегда; но вот однажды в разнообразной компании он целый вечер молчал, а говорили о рок-опере «Jesus Christ Superstar», потом вдруг возник и сказал проповедь о том, как грязна сплошная эротика в этой опере; как хороша девственная чистота, белая. В Верховном совете после речи Сахарова об афганских преступлениях говорил афганский генерал, при чьих словах «Держава, Родина Коммунизм» все встали кроме троих, Сахарова, Аверинцева и Юрия Власова, который сидел в первом ряду рядом с Аверинцевым; они подружились [309]. С 1990-х годов Аверинцев пошел в публицистику; кажется странно, но то было его служение. Его прежняя деятельность ослабла, и это была жертва; тогда же, в 1991 году, он заболел, в этот роковой поворотный год. Все помнят его статью о ностальгии, где он жалеет о временах, когда что-то было еще серьезно. Сергей Георгиевич говорил с Аверинцевым за четыре дня до удара в Вене. Аверинцев жаловался, что много носорогов, что его заставляют гнать русскую литературу для студенточек, троих или четверых, которые притом официально должны писать на него доносы. Случайно он подглядел один такой. Там ему приписывались два недостатка, совершенное непонимание значения феминистского движения и частую непонятность.
Новизна, абсолютная, Аверинцева была в том, что оттепель и ее либерализм продолжали говорить советским языком, а тут мы услышали в принципе другой язык, который перестраивал и изменял наши головы. Брагинская права: в одном его голосе было больше несоветского чем во всём диссидентстве. Годы застоя оказались богаче 60-х годов, переломным стал 1968-й, и Аверинцев был тот, кто принес эту перемену.
Публика стремящаяся знать, ослепленная избытком света, в основном христианского. Всё тот же поток катится не останавливаясь, не запинаясь, в ожидании неожиданности. Старики любят в Аверинцеве свою молодость, поколение моложе любит в нем свою школу, еще более новое примет его (и Лосева, и Гаспарова) уже как почву.
20.3.2004. Почему вчера не был Михаил Леонович Гаспаров: его не пригласили, он болен. О. А. С. вспоминает аверинцевское о нем: «Гаспаров забил себя в колбу и с энергией, достойной лучшего применения, стал выкачивать оттуда воздух». Умел сказать ему и Гаспаров: «Миша, черновики мои у Вас? — Ваши черновики хранятся у меня в виде опубликованных книг и статей». Еще аверинцевское, Яннарасу: «Кристос! Я скажу ужасную глупость. Это ужасно, что я скажу: в Ваших глазах гораздо больше богословия чем в Ваших книгах». Яннарас в ответ: «Это хорошо замечено, поэтично».
27.4.2004. Свято-Филаретовский православно-христианский институт готовит издание памяти Сергея Аверинцева и прислал вопросы о нем. «С запозданием отвечаю на Ваше письмо и вопросы. Сначала на темы письма. Лучшая помощь, на какую можно надеяться, это оказаться как-то нужным. Сергей Сергеевич был нужен всем, все к нему тянулись, и он сам умел жить так, что другие были ему нужны. Где есть эта взаимная нужда, так и прощение. Быть вполне готовым к тому, чтобы такие отношения вокруг такого человека сохранились, никто никогда не может. Если человека с нами больше нет, то память о нем, зависящая от нас, продолжит его дело. Помогают не только ныне живущие. Мы нужны и тем, кого уже нет. В отношении их от нас требуется больше всего понимание. Что у страны был такой необыкновенный человек, хорошо о ней говорит только в том случае, если она старается быть на высоте его. Сюда входит отказ самим его формулировать, готовность слушать и слушать снова, подробно и не пропуская ничего. Разумеется, соблазн справиться с событием, введя его в схему, тем больше, чем выше событие. Вы верно заметили, что писать о крупном явлении особенно хочется тем, кто не очень с ним знаком. Не думаю, что это объясняется особым состоянием теперешнего общества, разве что общие тенденции проявляются в наше время очевиднее.
Как «человек Церкви» Сергей Сергеевич всегда, и задолго до своего крещения, самим своим присутствием создавал широко вокруг себя общительность и тем самым общину в самом чистом значении. Этот его дар был неотделим у него от способности понимания, собственно неограниченной, сделавшей средиземноморскую европейскую культуру его родным домом. Есть ли основание для Церкви вне этой общительности и этого понимания? Они несут на себе живую традицию, которая до сих пор определяет судьбу человечества.
Теперь по порядку Ваши девять вопросов.
1. Аверинцев показывает, что христианство должно быть названием такой широты общительного понимания, которая способна вместить всё достойное в человечестве. На этой широте, одновременно высоте, открываются в своей настоящей трудности задачи общины, начиная с самого ее существования. Начинает казаться, что община реально возможна только в общительности, возникающей вокруг исторического события, открытия человека. Неправильно ли думать, что открыться может всякий человек? и редкие личности принадлежат всем, потому что каждому показывают путь?
2. Эти личности не занимают место и не встают на него, а с самого начала раздвигают пространство, и в этом смысле направление у них всех одно.
3. Опыт общения с Аверинцевым, через его книги и лично, не может оставаться частным делом каждого и должен как-то становиться общим достоянием. Малым вкладом тут могут быть исследования о его творчестве, сопоставления, воспоминания. Всё это будет продолжением его явления и выполнением долга перед ним.
4. Поколение получает имя тех, кто в нем жил и действовал. Чтобы так произошло, не нужно специальных усилий. Со временем выдающиеся люди заслоняют своим значением скандалы и злобу эпохи, продолжают таким образом своё действие в истории, восстанавливают ее правду против бессмыслицы многого того, что случалось с современниками. Неправильно поэтому говорить об эпохе отдельно от дающих ей свое имя. Ведь эпохи собственно и нет без них. Неверно и говорить, что они заимствуют язык эпохи или ее тему или ее задачу: без них нет ни языка эпохи, ни способа высказываться обо всём этом.
5. Всё, что делают создатели мира, общины, эпохи, оставляется ими как завещание для всех, кто способен его принять и поступить по духу.
6. Отъезд Аверинцева на Запад просто лишний раз подтверждает ту правду, что всё главное делается в основном до сих пор там.
7. Депутатство, говорил Аверинцев, открыло ему глаза на многих деятелей. Оно было для него хотя не психической, но нервной травмой. Он видел персонажей съезда каждую ночь во сне или не мог спать. Он делал много, например по линии депутатских запросов, но у него было ощущение, что результаты действий, хотя они явно есть, проявятся не там, где их следовало бы ожидать.
8. Духовные стихи Аверинцева самая непонятная сторона его творчества.
9. Будет ли понят Аверинцев через 300 лет и сбудется ли его надежда на внуков, зависит от живых. Обеспечить себе понимание чего бы то ни было невозможно, но не выбрасывать из головы то, что нас однажды захватило, в силах каждого. Тогда постепенно будет складываться если не понимание, то по крайней мере ощущение уровня, на котором принятие исторического явления становится возможным».
19.5.2004. Вчера память Аверинцева в Мандельштамовском обществе РГГУ, Афанасьев, Мелетинский, Нерлер, Гаспаров — должностные лица — в президиуме, между Гаспаровым и Нерлером усаживается каждый раз говорящий; только Микушевич стоял. На большом экране портреты и вначале и в конце Аверинцев читает Мандельштама в 1989 году. Наталья Петровна, полная нервная в черном, ускользающая от всех с застывшей полуулыбкой, в задних рядах и не говорит; не говорит ни один молодой, они в этой главной аудитории, которая против ожиданий не полна, только обслуживают технику, компьютер, магнитофоны и микрофоны.
Старые вспоминают об Аверинцеве, молодые не говорят, нет продолжения, передачи. Опасно и горько. Или он весь принадлежал тому серьезному времени? Юрий Афанасьев, ректор, говорит кратко о капитале, которым еще не воспользовались. Мелетинский красив в свои 87 лет, неподвижен и каменно молчит. Гаспаров говорит своё о филологии, что будто любить надо всякое слово, а не только которое понравилось, цитирует Мандельштама «Я забыл ненужное я»; было счастье расти, слушая выступления и читая статьи Аверинцева; счастье, радость и жизнь было и смотреть, как он становится. Ратгауз, который делает Аверинцева блестящим железобетонным, просит вдову Михайлова: Нора Андреевна, представьтесь пожалуйста; та встает. Ольга Александровна Седакова в темно-серых пиджаке и брюках поднимается прямо на эстраду, не обходя по ступенькам; голос Аверинцева, говорит она, всегда особенный и неожиданный; ум и чувство у него еще не разъединились. О. Георгий Кочетков иконописный в белом говорит задушевным домашним голосом о проповедях Аверинцева; он приглашал его, болезненного, в алтарь, «там всё-таки и посидеть можно»; блаженное чувство, теплое, свойское; всё так прекрасно. Фрейдин: Аверинцев у Надежды Яковлевны, и между ними та разница, что насколько она сознавала уже выполненным всё свое дело, настолько его дело — или миссия? — постоянно творилось в нем; жизнь была в непрестанном исполнении долга.