Страница 13 из 17
Рэкетир
Не обольщайтесь: он меж нас рожден,он с нами нес бессмыслицу, и он,предпочитая кодексам – фанеру,сам правит бал – гуляет и живет,и раскаленный ставит на животутюг – миллионеру.Он тоже стосковался по судьбе.По подвигу и жертве. По стрельбе.По ране в животе. И цель благуюхотел бы знать в лицо, но – темный край –идешь к себе, а входишь в долю, в пай:шел в комнату – попал в другую.Играя с нами с детства каждый дубль,затертый, обесцененный, как рубль,в безумной этой ленте без названья,он чувствовал, что есть иной сюжети на него уже направлен светизбранья...Есть дух войны. Есть пафос общих дел,в которых свыше Марс кладет предели теплохладью и безволью.Когда бы только Золотой Телецего манил!.. Но тот великий льстециною соблазнял юдолью:небрежно так цедя сквозь зубы речь,поставив ноги чуть пошире плеч,–вне государства и над веком –меж духами – то в перьях, то в шерсти –чужую жизнь и смерть зажать в горстии чувствовать себя сверхчеловеком....Я знала инока. Он сам был из шпаны.И он хотел отбить у сатанывесь этот сброд – крестом, водой и мирром.И даже Тот, Кто был три дня в аду,блудниц и алкашей имел в видуи приходил за этим рэкетиром.
"Ах, как Леня – нынешний замминистра культуры – у нас танцевал…"
***
Ах, как Леня – нынешний замминистра культуры – у нас танцевал!Он выбирался на середину комнаты и всегда оставался соло.Он руки заламывал на затылок, он локтями неведомое писали тихонечко так поводил ногами, как бы и не касаясь пола.Словно он Господу говорил: Господи, Господи, вот он – я!Я – Леня такой-то, Давид пред ковчегом Завета,первенец Твой и любимец. Баловень, не сводящий края –с краями, концы – с концами от избытка Твоего лета.От чрезмерности, Господи, Твоего бытия,от надмирности Твоего владычества, величия Твоих владений,великолепия Твоего лица, Господи!Вот он – я,сын земнородной, танцовщик, певец и гений!И никто не мог ему соответствовать, быть парой, и все молчкомнаблюдали, не смея соперничать: он, как скрипка,всеми струнами пел вдохновенно под Божьим смычком,в водоеме воздушном плескался самозабвенно, как Божья рыбка...И когда уже стал замминистра, к нему на приемя пришла и села на стул казенный. Уныло, совсем усталона меня смотрел человек сгоревший. О деле моемне хотел и знать. Но что-то припоминая, помог немало.
Счастливая тетя
Буду тетю мою расспрашивать, а вы все – спите:"Тетечка, про любовь свою расскажите!"И незамужняя тетяначинает: "Он был капитаном дальнего плаванья..." На самой высокой нотеветер свистит, качает корабль, обрывает снасти:замирает сердце от этой беды и страсти.Полыхают солнца, молнии и созвездья:море требует жертвы, небо жаждет возмездья.Словно содвинулись разом две роковые чаши.Пьющие из обеих: "Спасите нашидуши!" – кричат. Вокруг так много тумана,где можно искать всю жизнь далекого капитана...Капитан обессилен. Но смотрит весело. Он оброс бородою.Он тоскует по тете, когда она молодоюпровожала его и за семью морямивышивала ему кисет витиеватыми якорями....Это дальнее плавание затянулось. Но все – спасутся.В этих огненных водах очистятся, обернутсяночи – любовью вечной, а дни – блаженной страною...Это дальнее плаванье всего лишь величиноюв какой-нибудь век земной, но ведь – не дальше рая...– Удалась вам жизнь, дорогая тетя!– И тебе удастся, родная!
В брачной одежде
На солнцепеке – как весел был ситец в горошек!(Долго хожу и хожу у больничных окошек.)Как рукава разноцветные к небу взлетали!(Господи, я повторяю, скажи хоть – жива ли?)...Шила блузоны в оборках, кокетках, широкоюбки кроила – вразлет, солнцеклешем,– бароккои рококо: эти рюшки, воланчики, платья –в кружеве, петельках, лентах, кармашках... Oбъятьятак широко раскрывались, и розы в ключицувышивкой вдруг утыкались, взобравшись по ситцу...В галантерейную роскошь даров промтоварныхнас одевала она – некрасивых, бездарных,бездерзновенных, смотрящих темно и устало,словно на праздник, готовила нас, выпускала,словно на пир, где нельзя быть иначе одетым,чем в эту радость нарядную – с небом и светом!..Как вдруг обвисло, как скомкалось все безобразно!Если бессмертна любовь и добро не напрасно,тем же воздай, чем она одаряла так щедро:как было много надежд, и пространства, и ветра!Может, в Твоих мастерских белошвейных небесныхмного есть белых хитонов, нарядов воскресных,много целебных покровов, спасительных нитейесть для нее средь высоких Твоих общежитий!...В серой казенной рубашке – ладонь у ладони,в скорбном халатике, в туфлях на грубом картоне...Будь наши очи духовные чуть приоткрыты,мы бы увидели: нет, средь сиятельной свиты,в брачной одежде, в чудесной накидке лазурной,–вот как проходит она в кабинет процедурный!
Мальчик Петя
...Вот и август кончается, дождик затягивается,в двери стучится, из ладоней выливая воду,Петя болящий. Ему одиннадцать лет. Он взрослый уже человек:– Мама, как я устал! Я хочу превратиться в природу:в облако, в дерево, в снег!Петина мама – совсем седая, отхлебнув торопливо кофе,со словами: "Петя, еще не пора",– продолжает рассказ:– Конечно, если глянуть вот так, то жизнь равна катастрофе,но она целомудренней наших взоров и милосерднее нас!Петя выходит в сад. Прислоняясь к оконной раме,Петина мама невидящим взором смотрит ему вослед.И такая горючая нежность к Пете и его мамезаливает небо и землю, и меня вместе с ними, и мне уже тридцать лет!О, не подсказывай мне развязку к этой давно затянувшейся драме,и, покуда время не ткнуло в свои страницы перстом,зачем ты, возраст-могильщик, размахиваешь пустыми руками,ветвями осенними жестикулируешь, витийствуешь смородиновым кустом!Мы и так мучительнейше живем и околицами пробираемся к свету,не говори, какие холодные нас ожидают края, только выйдет час,и какие суровые зимы еще нас притянут к ответу...И, быть может, лишь мальчик Петя заступится там за нас!
На правах погорельца
"Мое,– говорит человек,– время!" И умирает...И кто-то рассыпавшуюся мелочь старательно подбираети пыль стирает.Время заштукатуривает следы, выводит пятна.Нищим пришел сюда – нищим и уходит обратно,пока свеча догорает.Как много было хлопот – сутолока, размен квартиры,в доме пустые стены, в диване дыры,денег, как всегда, нету.Как много было тревог – то сперли плавки,то судом грозится сосед – полковник в отставке –за кинутую на его порог сигарету.Как много было волнений – об институте, зачете,работе, поездке туда-то, оттуда-то перелете;в коридоре лампа погасла.Шепот и крик: "Это ты во всем виновата!"Прохудились ботинки, шапка делась куда-то,в трамвае – завернутое в газету – забыли масло....Вещь ли накидывает узду на своего владельца?Он ли пред жизнью сам – на правах погорельца:с мира ему по нитке, с руки – по крошке.И он уж одет и сыт: благодарствуйте, мол, поверьте,всего-то понанесли – хватит теперь до смерти,даже вазочку кто-то дал, даже цветы на окошке!Даже свет провели – в сумерках мне не мрачно,и ровно горит огонь, и вода прозрачна –столько жертвуют на меня и тратят.Ели распахнутые стоят, карауля мою дорогу.И такого богатства, пока не приду я к Богу,аж до смерти – с лихвою хватит.
Сценарий
Я люблю эту пристанционную жизнь, предутренние эти морозыв захолустье заштатном, в российской глуши вековой,где, как птицы ночные, надсадно кричат паровозыи в фуражке замерзшей обходчик идет путевой.Я сценарий хочу написать о писателе. Вот сюда-тоя его и отправлю, покину в глубоком снегу,чтобы он растерялся, оглядывался виноватомежду сосен гудящих, у озера на берегу.Пусть наймется к лесничему, ходит по лесу дозором;пусть псаломщиком станет, в расшитом поет стихаре;снимет угол у бабки – с крутым кипятком, с разговором,–пусть ей воду таскает и колет дрова на дворе.И пока я жду поезда на перегоне холодном,все ищу, как бы высказать, выразить словом простымто, что все-таки можно в России писателю жить, можно жить и остаться свободнымпод покровом небесным, под куполом под золотым!
"Потемки, ночь: душа чужая…"
***
Потемки, ночь: душа чужая.Мерцанье. Морок. Бездорожье.Она идет, опережаяБлагую весть и Царство Божье.Заденет, тронет – ан все мимоскользнула, ранив больно, страшно.И вновь с ладоней серафимарассеянно вкушает брашно.А то – на свет, на звук и шорохлетит, мечтая взять с поличным,мешая свой подмокший порохс рассохшимся зерном горчичным.А то – сама в своем тумане,как бы за плотной драпировкой,играя спичками в кармане,проходит с голубой спиртовкой...И мне – судить ее сложнее,чем тьму выдергивать по нитке,чем ветер завязать на шее,чем кольца разогнуть улитке.
"...И яблони – до пояса в известке…"