Страница 25 из 43
М.Г. История Леонида – уникальный случай, не часто встречается в детях такая сила духа.
О.В. Да. Еще раз хочу отметить, что важно не кем я буду, а каким. Монахом ли, президентом, это значения не имеет. Я не стану лучше оттого, что надену монашеские одежды. Не монастырь нас спасает, а Господь. Монастырей можно понастроить в каждом городе, как и было в России. Но иногда монастыри возникали вовсе не по благим причинам. Жили там часто как сибариты, утопая в роскоши. А где исполнение заповеди о нищете?
Духовно одаренные дети
И.Г. Есть дети, которые очень тонко чувствуют присутствие Бога в своей жизни. Приведу один пример: мальчик в очень близкой мне семье в шесть лет решил стать монахом, о чем он заявил своим родителям. Это было очень серьезно. В десять лет он сам, по своей инициативе, исполнял монашеские правила, постился, читал книги о монашеской жизни, истории монашества. В четырнадцать лет он сделал серьезный доклад на научной конференции. Родители его были люди церковные, но они отнеслись к его выбору очень осторожно. Они ему не помогали, но и не мешали исполнять то, что он задумал. И так продолжалось лет десять, пока в шестнадцать он «остыл». И это не единственный пример. Как быть с такими особенными детьми?
О.В. Тут, действительно, надо не спешить. Часто, когда ребенок проявляет такой интерес, у родителей бывает рвение сразу же определять ему место в монастыре. Как я говорил, видеть в монастыре идеал жизни не следует. Можно носить монашеские одежды и не принадлежать Богу.
Надо просто радоваться, если ребенок любит Бога, но сразу же спешить определить его путь, я думаю, не следует. Надо дать ему возможность самому сделать выбор. В семь лет, когда он говорит о том, что он хочет быть монахом, к этому надо отнестись осторожно.
Духовно одаренные дети – такие же, как дети, одаренные в любой другой сфере. Главное – не мешать этому дару развиваться. Надо быть очень внимательными.
Надо оберегать их от таких людей, которые могут испортить неумеренными похвалами. Я был свидетелем такой «порчи». Бабушка возила внучку по всем монастырям России. Когда люди видели эту красивую девочку, ей тогда было лет семь–восемь, они все млели от восторга и говорили: «Это не ребенок, это ангел! Конечно, она будет монахиней!» Кончилось тем, что она стала психически больным человеком. Какая–то «порча» возникла. Она стала плохо, жестоко относиться к своей бабушке, капризничала, выдумывала какие–то болезни, чтобы бабушка ужасалась и всем рассказывала. Сейчас это – несчастное существо, она и замуж не может выйти, потому что «ни туда, и ни сюда». Разбитый, больной человек. Испортили ребенка. А был действительно духовно одаренный человек.
И.Г. Мы предпринимаем действия, если у ребенка есть какой–то талант – к музыке, к художеству. Стараемся найти учителя, создаем особые условия, чтобы развить этот талант. А надо ли так себя вести в случае духовных дарований?
О.В. Я думаю, что надо, чтобы была полноценная церковная жизнь. Чтобы ребенок посильно участвовал в этой церковной жизни, в службах. Если у него есть дар к пению – надо дать ему место в хоре. Если хорошо читает – то давать читать. Мы в храме иногда даем детям читать отдельные молитвы во время службы. Пусть проявляется то, к чему ребенок тянется. Хочет молиться – надо дать ему возможность молиться.
Воспоминания детства
И.Г. Хорошо известен рассказ покойного митрополита Антония Блума о его потере веры в детстве и о встрече с Богом в подростковом возрасте. Эта встреча стала переломной и определила всю его дальнейшую жизнь. Было ли что–либо близкое в Вашей жизни?
О.В. Однажды мне пришлось публично свидетельствовать о моей встрече с Богом. Я сказал, что самым сильным впечатлением моего детства было то, когда, пробудившись ночью, и не раз, я видел на молитве свою мать. Мама была вдова, нас – девять человек детей. Папа погиб во время войны. Я чувствовал, как она молится, как она просит помощи и защиты, чтобы выжить в таких условиях. Я чувствовал, что мама всегда с Богом. Когда случались какие–то трудности, из нее вырывалась какая–то очень краткая молитва, и всегда я знал, что Господь помогает.
Мама была очень добрым человеком и всегда защищала тех, кто нас обидел, а не выступала в нашу защиту. Меня очень удивляло, почему она так делает – потому что, казалось бы, несправедливость явная.… Но потом я уже понял, что по–другому быть не могло. Это не значило, что она не видела жестоких поступков тех детей. Но она жалела тех детей и понимала, что им труднее, чем нам. Мама всегда была готова отдать последнее. Она отдавала ту доброту, которая есть у Бога, – она получила ее от своих родителей, моих дедушки и бабушки. Они были тоже очень благочестивыми, жили в Благовещенске, в религиозной семье.
Для меня очень большая радость, как и для всех моих братьев и сестер, что у нас была такая мать. Она могла научить нас самому главному.
М.Г. Батюшка, а каким Вы были ребенком по счету?
О.В. Восьмым.
М.Г. То есть, было много старших братьев и сестер, которые оказывали какое–то влияние на Вас?
О.В. Да, они много мне помогали, учили. Я через опыт жизни такой большой семьи познал, что такое отдавать, служить друг другу.
После Благовещенска, который мама покинула, выйдя замуж, наша семья жила в другом городе на Дальнем Востоке, где все церкви были закрыты. Возможности посещать храмы не было никакой. Поэтому храмом была семья. У мамы был венчальный образ иконы Божьей Матери Казанской, которую днем нельзя было поставить в передний угол, потому что в доме всегда было много разных людей. Это было очень опасно. Но вечером икона появлялась.
А еще в доме была икона – даже не икона, а портрет Иоанна Кронштадского. Мама очень почитала этого святого. Она служила на телеграфе в Благовещенске. Старые работники, с которыми она общалась, вспоминали, как люди подавали телеграммы из Благовещенска в Кронштадт с разными просьбами. И получали ответ. Допустим, если был болен ребенок или еще кто, и обращались к о. Иоанну по телеграфу за молитвенной помощью, то уже через два–три часа снова отправляли телеграмму – ребенок выздоровел. Мама была в молитвенном общении с о. Иоанном Кронштадским; он вошел в ее жизнь через тех людей, которые с ним соприкоснулись «по телеграфной связи» – конечно, это была, прежде всего, молитвенная связь.
Потом, когда я впервые появился в Пюхтицком монастыре, то над койкой в келии, которую мне дали, висел тот же портрет Иоанна Кронштадского.
И.Г. Батюшка, а как проходила эта ваша вечерняя молитва в детстве?
М.Г. Мама только одна молилась, или вместе с детьми?
О.В. Нет, мама молилась одна, а мы просто стояли рядом с каким–то доверием к тому, что мама говорит. Почему–то мы ничего не говорили. Просто предстояли и все. А потом все прикладывались к иконе.
И.Г. А как она молилась? По молитвослову?
О.В. Нет, своими словами.
И.Г. И вы понимали все, о чем она молилась?
О.В. Просто ее состояние передавалось. Я помню только обрывки молитв. Что–то она проговаривала про себя, что–то из «Отче наш», «Святый Боже». Отрывки молитв выходили из уст. Она молилась и сокровенно, и.… Не знаю, почему она так делала, трудно мне сказать. Но мне нравилось. Сейчас я умом понимаю, когда такими словами говорю, а тогда у меня было другое ощущение – теплоты, защиты, покоя. Молитва мамы нас всех поддержала.
И.Г. Вы помните первый опыт Вашей детской молитвы?
О.В. Думаю, что у меня были такие состояния, когда я молился без слов. Потом они повторялись уже во взрослом состоянии. Я чувствовал Присутствие, и мне, как на Фаворе, хорошо было.
И.Г. Когда это было?
О.В. Это было перед школой. Наверное, духовно жизнь сложилась бы иначе, если бы там был храм. Наверняка я ходил бы в храм.
И.Г. В каком возрасте Вы впервые увидели храм?
О.В. Уже в студенческие годы, когда мы были в Москве на экскурсии. Через всю страну проехали поездом из Южно–Сахалинска. У нас был замечательный преподаватель, Александр Федорович, он читал курс педагогики. Преподавал когда–то во МХАТе, был знаком со Станиславским. Потом женился на актрисе театра–студии МХАТ. Он устроил поездку в Москву для всех студентов нашего института, из разных факультетов. Я учился на историко–филологическом. Нас был целый вагон – столько поехало. Там, в Москве, я и увидел первый раз храм. В Южно–Сахалинске все храмы были поруганы. Один превратили в училище, другой в библиотеку. Собственно, получается, что я бывал до того момента в храме, занимался, сидел в храме, но только в поруганном. Пять лет занимался в институтской библиотеке, располагавшейся в здании храма. И у меня было такое радостное ощущение, когда я шел заниматься в библиотеку! Восторг был какой–то. Готические окна, шпили. Чувствовал эту атмосферу. Ее невозможно было искоренить никакими плакатами, которые там вешали: «Учиться, учиться и учиться!». Господь каким–то таинственным образом поддерживал этот дух Присутствия.