Страница 26 из 43
И.Г. Было ли в Вашей семье Евангелие?
О.В. У мамы был «Закон Божий», тот, по которому она училась в детстве. Я его храню.
И.Г. А она читала его Вам и другим своим детям?
О.В. Нет, нет.
М.Г. Потому что это было опасно?
О.В. Я думаю, что у нее был какой–то страх перед тем, что происходит. К тому же папа был «взят» – в общем, был репрессирован. Говорили, что он погиб на фронте, но это было далеко не так. Он был взят в армию и пострадал. Он имел неосторожность сказать, что в 14–м году к солдатам относились лучше, чем сейчас. И его сразу же отправили в лагерь, на горькие работы – он даже не доехал до фронта. Маму вызвали в военкомат и сказали, что «вы теперь не красноармейка», и лишили пособия. Вот такая была ситуация с папой. Его почитали врагом народа, поэтому очень сложно было, особенно, если еще проявить вовне религиозность…
М.Г. А на что же вы жили?
О.В. Старшие сестры уже работали.
И.Г. Кто Ваш папа был по профессии?
О.В. Папа окончил учительскую семинарию еще до революции, потом преподавал в школе. Всегда к нам в дом учителя приходили, когда сами не могли решить какую–то задачу.
И.Г. Вы папу не помните?
О. В. Папу помню. Когда он уходил летом 43–го года на фронт, до которого он не дошел, я играл во дворе, был солнечный день. Дома траур, все плачут, понимают, что с фронта часто не возвращаются. Я не мог находиться в доме, на меня это очень сильно подействовало, и вышел на улицу, там играл, чтобы успокоиться. И когда папа уже со всеми простился, то подошел ко мне и, помню, поднял в небо …
М.Г. …и отдал Богу.
О.В. Я не помню, что он мне сказал тогда…
Потом появлялись в нашей жизни хорошие люди. Я помню, пришел однажды какой–то агроном, вдовец с двумя детьми, предложил маме руку. Мама не вышла замуж. Она была 1903 года рождения, значит, когда папу забрали, ей было 40 лет. Она полжизни прожила вдовой. Видимо, Господь дал ей такое вдохновение.
По линии дедушки кто–то в семье был иеромонахом33 в Благовещенске, он тоже погиб. В Хабаровске жила Антонина, мамина сестра.
И.Г. Батюшка, Вы помните, каким Вы были ребенком, что Вы любили делать в детстве?
О.В. Я очень любил рисовать, и все думали, что я стану художником. Я потом учился рисовать, но это все было не на должном уровне и не систематически. Где–то в пионерском лагере, в течение месяца… Систематического образования получить тогда возможности не было. Может быть потому, что город, где мы жили, (это был город Зея, недалеко от Благовещенска), не позволил этого сделать.
Потом была возможность развивать голос. Мама играла на гитаре, у нее был хороший голос. Но у меня все это не пошло дальше школьной самодеятельности. Хотя, когда я уже учился в Москве в аспирантуре, то увидел объявление, что в московской консерватории принимают в вечерний класс. Могут заниматься все, кто пройдет конкурс. Не знаю почему, но мне захотелось учиться петь серьезно, осуществить то, что когда–то не удалось. Я прошел конкурс, меня приняли на вечернее отделение. Со мной занимался один студент консерватории вместе со своим педагогом. Но это было очень трудно. Я сам оставил эти занятия, потому что, проведя почти целый день в библиотеке, где голос очень сильно садится, из–за того, что ты не говоришь, а читаешь. И петь по вечерам, оказывается, было очень большой нагрузкой. Я чувствовал, что, возможно, продолжу, но уже тогда, когда не будет такой нагрузки.…
А бросить все ради пения.… Это учение так и осталось незавершенным. Я не жалею, значит, так и должно быть.
И.Г. Вы были живым ребенком, шаловливым или тихим?
О.В. Я был разным, в зависимости от среды – как все, любил и играть, и шалить…
И.Г. Много у Вас друзей было, или Вы предпочитали одиночество?
О.В. Нет, друзья были. Я был общительный. Но любил и побыть наедине.
И.Г. Какие были самые любимые книжки, авторы в детском возрасте?
О.В. Очень мы любили Пушкина, Лермонтова. Потом были рассказы Чехова. «Мир сказок», где были самые разнообразные сказки. Много знали наизусть стихов. Моя сестра Раиса, допустим, читала все «Бородино» Лермонтова, когда была маленькой. Ее ставили на стул, когда хотели, чтобы все слышали…
Так что поэзию любили. Это благодаря старшим сестрам, которые учились и читали стихи вслух, даже не специально для нас, а для себя. Но нам это очень нравилось, и мы все запоминали.
И.Г. Все смогли закончить школу?
О.В. Да, все получили специальность. Высшее образование не все получили, но никто не остался неграмотным. Раиса закончила историко–архивный институт в Москве, единственный в мире. Она потом работала директором архива.
И.Г. Это Великий подвиг Вашей мамы – дать всем детям образование. В те времена это было невероятно трудным и очень редким событием.
О.В. Да, если бы этого не было, то сестра не смогла потом в более зрелый период жизни поступить в институт.
И.Г. Батюшка, Вам было легко учиться в школе, или были какие–то проблемы?
О.В. Нет, учиться было легко. Конечно, таких педагогов, какие были в столице, было мало. Но встречались и очень талантливые педагоги, особенно в начальной школе, которая очень много дала для моего развития.
В средней школе была очень талантливый педагог, естественник. Она дала мне такой пример, как можно в советских условиях, в советской школе, создать настоящую семью. Она не была авторитарным человеком, для нее мы все были друзья. Это не было каким–то заигрыванием. Я помню, когда она появилась, кабинет физики в нашей школе был очень жалкий, там не было никаких полок, вообще ничего не было. Потом все появилось. Не потому, что было закуплено в магазине учебных пособий, а она сама смогла из ничего сделать. Она показывала всем, как это можно сделать. Мы все были очень увлечены ее предметом.
Потом начались лабораторные работы, которые она сама придумывала. Она была очень образованным человеком, в том числе – литературно. Кто не горит, тот коптит. Она сама, своей жизнью показывала, что она служит. У некоторых учителей была работа, а у нее – служение. Я видел человека, который служит. К тому же она была очень милосердным человеком, нас подкармливала всегда. Какую пищу давала? Конечно, то, что мы не могли сами купить. Как только начиналась лабораторная работа, она отлучалась. Оказывается, она шла в школьный буфет и там покупала конфеты шоколадные – купит на 30 человек. Нам – это было и в утешение, и в награду. Это стоило больших денег. Никто так не делал. Потом она помогла некоторым ученикам из нашего класса поступить в Питере в институт. Близкие ей люди их там пригрели, потому что негде было остановиться. Такой она была…
М.Г. Вы под ее влиянием решили стать учителем, или это родилось еще раньше?
О.В. Я думаю, что, да, хотя она была не литератор. Но она хорошо знала и литературу, поэтому я нашел образец литератора не в образе того, кто получил эту профессию, а вот именно в ней. Потому что она была очень творческим человеком. Учила преодолевать скуку советской жизни тем, что начинала что–то делать с себя, и всем такое творческое отношение передавала.
И.Г. А как ее имя, батюшка?
О.В. Ирина Яковлевна Ланина. Может быть, она еще жива…
Она была еврейкой по национальности, и некоторые подсмеивались над ней, был этот комплекс бытового антисемитизма. Но она сумела подняться и ответить на понижение нравственного, духовного уровня его повышением. От нее можно было научиться именно такому поведению. Она умела жить при любых обстоятельствах жизни. Она была человек больших знаний и культуры, но когда она как бы вышла из привычной питерской культурной среды и попала в среду некультурную (в России Сахалин был местом ссылки), то победила своим незлобием, великодушием.
И.Г. Батюшка, Вы помните, как впервые в жизни Вы почувствовали присутствие Христа в Вашей жизни?
О.В. Я почувствовал призыв. Это было присутствие Бога, Духа Святого. Тогда я понял, что это не зависит от меня. Я даже не был крещен. Но призыв был очень сильный. Это дало такое равновесие, что мне казалось, что все уже совершилось. И, когда мы встретились с Анастасией Ивановной Цветаевой, она думала, что я уже крещен. Это Господь взял за руку. Потом я тянулся к Нему.
Знакомство ребенка со смертью и Воскресением
И.Г. Для малышей смерть невместима. Я знал детей, которые были напуганы рассказами о смерти, и потом этот страх оставался надолго, если не навсегда. Таких людей я встречал и среди взрослых, даже проходящих оглашение. Они говорили, как трудно им просто подойти к храму. Потом, ближе к концу оглашения, вспоминали, что в детстве им говорили про смерть, неосторожно связывая ее с храмом, потому что «храм – место, где покойники». И люди десятилетиями боялись войти в храм.