Страница 3 из 11
Глубоко переживая смерть супруги, Михаил Ярославцев с горячностью начал готовиться к священнослужению, и 7 апреля 1937 г. принял рукоположение в сан диакона и 11 того же месяца - в сан иерея [35]. Потеря любимого спутника жизни глубокой раной отзывалась в сердце. В личных бумагах сохранились стихи, адресованные умершей жене и предполагаемый ответ от нее. Через три года после рукоположения в священники, 3 апреля 1940 г., отец Михаил Ярославцев, решается на принятие монашества. При постриге он получил имя Митрофан [36].
Французское удостоверение личности, выданное в Prefecture des Alpes Maritimes [37], в графе "профессия", читаем: "Cure de l'Eglise Orthodoxe" [38].
В это время, на далеких марокканских землях французские власти активно занимались разработкой месторождений полезных ископаемых. В одной из провинций в пустынной части страны строился фосфатный завод. Французы охотно предоставляли рабочие места русским эмигрантам. Многие, из числа бывших офицеров, знакомых с топографией, владевшие инженерными навыками, да и просто отставные легионеры или отчаявшиеся искать счастья в Европе люди, приезжали на работу в городок Курибгу. В этом районе разработка фосфатов ведется с 1922 г. Само месторождение представляет собой площадь около 4000 кв.км, содержание минерала в породе высокое, в среднем составляет около 75% [39]. Таким образом, тут образовалась небольшая русская община со своим православным приходом.
Церковь была перестроена в 1930 г. из барака, где проводились католические службы. Французы построили себе новый, более вместительный храм, а старый отдали русским. Документы тех лет говорят о том, что управление фосфатных копей перестроило "деревянный барак, по чертежам, представленным... строительным комитетом, на средства, собранные исключительно среди русских" [40] и возник православный храм. Церковь посвятили Святой Троице. Указом митрополита Евлогия, от 1 апреля 1937 г., "окончивший богословскую пастырскую русскую школу в Болгарии Михаил Владимирович Ярославцев назначается, согласно прошению, по рукоположении в сан священника, настоятелем" этой церкви. Священник был принят на службу в офис заводского управления, "с таким расчетом, чтобы эта должность не мешала ему совершать богослужения" [41].
Уехав, для пастырского служения в Африку, бывший генерал не утратил связей с русской колонией в Ницце. Об этом свидетельствуют письма, открытки и т.д. Среди архивных документов имеется удостоверение "Association nationale des camarades de cоmbat [42]" [43], которое говорит о том, что Ярославцев продолжал состоять активным членом этой ветеранской организации в Ницце. Одну из икон, украшавших русскую церковь Курибги, по специальному заказу, на средства собранные русскими, работавшими на фосфатном заводе, по просьбе священника изготовил русский художник в Ницце в 1939 г. на пожертвования семей Шеймановых, Рождественских, Сидоренко и самого о. Митрофана, икону написал в Ницце князь Контакузен [44].
Конечно, новый храм в небольшом арабском городке не мог идти в сравнение с прекрасным собором, построенном еще в царские времена, на курортном французском побережье, но, тем не менее, батюшка любил свою церковь. В одном из номеров Журнала Московской Патриархии сохранилось описание этого храма, оставленное отцом Митрофаном [45].
Вдали от родины, в арабском окружении, среди однообразной почти пустынной местности, проводил свои дни отец Митрофан. Как, некогда служа в армии, Ярославцев продвигался по службе и, удостаивался поощрений, так и в новом качестве, церковное начальство его ценит и замечает. Парижский, официальный церковный вестник содержит информацию о том, что в 1939 г. "Награжден... набедренником - настоятель прихода в Курибге (Марокко) священник Михаил Ярославцев" [46]. В 1945 г. отец Митрофан удостаивается сана игумена. В зарубежной русской печати сохранилась характеристика: "Всегда безукоризненный в исполнении своего долга, богато одаренный прекрасными духовными качествами, он был истинным утешением для очень многих из паствы своей... Бескорыстно, с открытым сердцем, не покладая рук своих, служил он всем, без различия возраста и состояния..." [47]. В мае 1949 г. батюшка был возведен в сан архимандрита. С 1952 г. архимандрит Митрофан, после смерти первого рабатского пастыря о. Варсонофия, занял его место и настоятельствовал в Воскресенском храме города Рабата.
Первый систематизатор истории марокканской церковной жизни протоиерей Николай Захаров, в своих записках, так отозвался о архимандрите Митрофане: "чутко понимал судьбы Русской Православной Церкви и ее малой ветви в Марокко" [48]. В письмах своих, "он убедительно и в духе истинной пастырской заботы давал ответы, разъяснял современные задачи Матери-Церкви, писал о ее спасительной миссии, о благодати Божией, которая, "оскудевающая восполняя", ведет верных чад церковных историческими путями в завещанное Спасителем мира Царство Небесное" [49].
Отец Митрофан отличался оригинальным складом ума, много размышлял о современных задачах богословия, имел желание написать книгу и изложить в ней свои мысли. В приходском архиве сохранилось пять больших тетрадей с записями батюшки. На протяжении своего священнического служения на приходах в Марокко, сначала в заводском городишке Курибге, где он пастырски опекал русских рабочих, трудившихся на фосфатном предприятии, затем в Рабате, - он аккуратно записывал цитаты из прочитанных книг, готовил материалы для издания. Наряду с другими выписками, есть в тексте и оригинальные записи, в таком случае на полях имеется собственная приписка священника: "мои мысли". В качестве иллюстрации приведу здесь одну из цитат, характеризующую взгляды священника на решение национального вопроса и политического устройства в свете христианской веры: "Я всегда был, есть и буду русским, любящим свою Родину во всяком ее состоянии, больном и здоровом, оставаясь в то же время лояльным к Франции, в коей прожил 30 лет. Режим любой страны меня не касается, как служителя Христовой Церкви, живущей при любом образе правления и воюющей лишь на грех, и, прежде всего в самом себе" [50].
Архимандрит Митрофан, будучи генералом в мирской жизни, как известно, писал на военно-исторические темы. Не оставил он пера и после того, как стал священником. Сохранились его заметки, которые он посылал в церковные журналы. В одной из статей помещенной в Журнале Московской Патриархии, содержится интересное замечание, которое может говорить о наблюдаемых в этнографической среде местных жителей до-арабских христианских корнях: "В Северной Африке, в древней Церкви было много епархий, в которых кипела напряженная церковная деятельность... после пришествия варваров на месте величественного здания церкви остались одни руины. Все покрыто травой забвения. Но дух христианства жив. У горных берберов сохранилась традиция татуировать на лбу знак креста; а женщины носят украшения наподобие крестиков" [51].
В парижский Церковный Вестник посылал африканский архимандрит свои проповеди. Позволю здесь одну цитату на тему встречающихся недостатках и отклонениях в церкви и, как к этому следует относиться, по мнению отца Митрофана: "Встречая недоброе даже в ограде Святыя Церкви, нельзя чуждаться Её, отвергать Её благодатную силу... Вместо отравления своей души заботами о мировых порядках и осуждения инакомыслящих, христианину должно обратить внимание на личное духовное совершенствование и укрепление своей благой воли; тогда он не соблазнит ближнего своего нервностью и сомнениями... Противление злу и непротивление злу... Противление значит насилие несвойственное духовному миру; непротивление же - бездействие, духовная спячка...
Не следует соблазняться историческими примерами увлечения иерархов христианской Церкви на борьбу: крестовые походы, преследования старообрядцев [52], уничтожение альбигойцев [53], инквизиция [54], Варфоломеевская ночь [55] и т.д. приводившие к противоположному результату" [56].
Умер священник 28 января 1954 г. и погребен в православной часовне на городском христианском кладбище "Рах" в Рабате. В некрологе по покойному сообщалось: "Насколько все мысли и стремления... доброго пастыря были сосредоточены не на себе, а на тех, кто свыше был вручен его попечению, можно судить отчасти и по тому письму, которое было написано им... епископу Николаю, за несколько часов до кончины: "Ваше Преосвященство... не судите меня за мои каракули, и может быть, не вполне ясное содержание написанного. Я вышел из госпиталя раньше времени, беспокоясь за церковь. И теперь я еще очень слаб физически и плохо соображаю. У меня было довольно жестокое воспаление легких, и сейчас врачи и прихожане охраняют меня: сижу я закутанный, в кресле целыми днями. Но все же отвоевал себе право служения, и в воскресенье 24-го, был утешен большим собранием молящихся. Трогательное отношение: посещали и в госпитале и теперь на дому...