Страница 8 из 12
стать таковыми собственной силой. Мы призваны все вместе, в нашем единстве и
каждый из нас в отдельности стать храмами Святого Духа: все что мы можем сделать
- быть внутренне свободными и способными воспринять Его. Мы призваны быть сынами
и дочерьми Живого Бога, это может быть даровано и принято, это не может быть
создано и произведено искусственно. Так что обратимся ли мы к темной стороне в
нас или к высочайшему призванию, к которому мы предназначены Богом, не своей
силой сможем мы достичь его или преодолеть, это может только Божественная сила;
но Божественная сила действует внутри нашей слабости.
Но слово «слабость» должно быть правильно понято. Это не та слабость, которая
заставляет нас всегда выбирать то, что легко, что привлекает и обольщает нас,
это слабость другого рода. Апостол Павел говорит о ней в двух местах, и ясно,
что это не та слабость, которая и не пытается быть
верной Богу, это слабость, которую можно назвать гибкостью, отданностью,
прозрачностью.
Китайский мыслитель Лао-Цзы говорит в одном из своих сочинений, вернее, в своем
единственном сочинении, что сила и смерть всегда идут рядом, а жизнь и слабость
составляют пару, сосуществует, и объясняет это с помощью двух образов. Он
говорит: посмотри на большие дубы, они так сильны, но внутри ствола жива только
малая часть, все остальное - это мертвое дерево, охраняющее жизнь внутри, но и
держащее ее взаперти; и чем сильнее выглядит дуб, тем толще будет мертвая часть
за счет живой. Посмотри, говорит он, на виноградную
лозу, у нее растут самые кончики, те части, что ребенок может переломить двумя
пальцами; лоза полна жизни, потому что она такая хрупкая; она хрупкая, потому
что она в становлении. Я думаю, слабость, о которой говорит апостол Павел, можно
понять в этом смысле: не как слабость, заставляющую нас делать неправильный
выбор, а как хрупкость, способную к становлению, хрупкость, в которой нет
сопротивления, поскольку нет силы, мощи, тяжести.
Если хотите, обратимся к примерам. Вы учите ребенка писать: вы берете руку
ребенка в свою, вкладываете в его пальцы карандаш и начинаете водить его рукой.
Пока ребенок не знает и не подозревает, чего вы ждете, строчки выходят
совершенно ровные; в момент, когда ребенок вообразит, что он знает, и начинает
помогать, все идет вкривь и вкось, потому что он будет тянуть или толкать не во
время. Он приложит свою силу к вашей, тогда как только его слабость обеспечивает
гармонию движения.
Возьмем другой пример: парус, верно направленный, может улавливать ветер и
доставит лодку к месту назначения, потому что он так хрупок, так гибок; если
заменить его крепкой и прочной доской, никуда не попадешь. И вместе с тем парус
так хрупок, что может быть разорван в клочья. Этот пример не так неуместен в
области богословской, как кажется, потому что «ветер» в латинском, в греческом
языке, на иврите - то же самое слово, что «дух». Когда веет Дух, мы можем Его
уловить и Он унесет нас только благодаря гибкости паруса, а не при помощи
прочной и несгибаемой силы.
И последний пример: сравним железную латную рукавицу, какие мы видим в древних
доспехах, с перчаткой хирурга. Первая мощная, твердая - и как мало можно ею
сделать; вторая так тонка - и какие чудеса может сотворить умная рука в ней.
Так что мы можем быть уверены, что все возможно нам силою Христа, если мы сами
не противимся или не помогаем (что одно и то же) силе Христовой нашей
собственной «силой» и собственной слепотой. Несомненно, наша слабая молитва,
скудная молитовка, просящая только о помощи против сильнейшего из возможных
врага, приведет нас к победе, ибо Тот, Кто внутри нас, сильнее того, кто в мире.
Это очень важно для нас, потому что в таком случае не требуется ожидать, чтобы в
нас возникла молитва, полная чувства, в драматические моменты, когда мы молимся,
потому что глубоко потрясены или видением Бога, или осознанием действующей
внутри нас смерти. Мы можем молиться целенаправленно, с уверенностью, с
радостью, бесстрашно, потому что мы беспомощны, слабы, но Господь Вседержитель
на нашей стороне.
Это подразумевает несколько видов молитвы. Когда мы потрясены присутствием
Божиим, Его красотой. Его святостью, просто чувством Его близости, молиться
легко; молитва сама льется из нашего сердца, мы можем воспевать хвалу Господу.
Это может быть благодарность; это может быть все что угодно, это может быть
одно-единственное слово, выражающее все, что мы хотели бы выразить. Вспомните
псалом Давида, стройный псалом, где внутри как будто строго идущей строки,
внезапно, между двух запятых, обращаясь к Всевышнему,
к Господу, к своему Богу, Давид вдруг восклицает:
«Радость Ты моя!» Присутствие Бога стало
столь реальным, что он отвечает Богу в порядке отношений, а не в терминах
богословских определений.
Опять-таки, когда мы охвачены чувством нашего недостоинства, когда грех,
смертность становятся столь явными, столь очевидными, что затмевают все
остальное, мы можем молиться, мы можем кричать всем существом: «Я Твой, Господи,
спаси меня! Я тону, Господи, спаси меня!» Но и в промежутке, когда мы не
захвачены живым чувством молитвы, мы также в силах бороться и молиться. Можно
молиться собственными словами, можно молиться словами, которыми другие люди
пользовались до нас. Нас может унести молитвенный дух собравшейся общины или мы
можем молиться в контексте совершающегося таинства. Бывают минуты, когда мы
можем обратить к Богу молитвы, рожденные нашим собственным умом, нашим сердцем,
нашим опытом. Бывают минуты, когда у нас нет слов, когда простейшие слова
вымирают. Тогда мы можем обратиться к тем людям, гигантам духа, героям веры,
кто, в моменты подъема или когда перед ними разверзались глубины ада, изливали
молитвы кровью сердца, молитвы иногда очень простые, иногда очень глубокие и
сложные. Но когда мы пользуемся словами, стоившими столь много другим людям, мы
не имеем права пользоваться ими скороговоркой или легкомысленно. Мы должны
помнить, что слова богослужения, слова, которые мы собираем в жизни святых,
дорого им стоили. Молитвы воплотились в слова, их произнесли люди в момент
глубочайшей муки или на высотах видения; и если мы хотим употреблять эти
молитвы, мы должны относиться к ним благоговейно, с уважением и с величайшим
вниманием. Мы должны учиться искать и находить за словами мысль, давшую им
форму; за мыслью исследовать собственный жизненный
опыт; это относится к каждому из нас, но и ко всем людям, с которыми мы связаны,
ко всем, о чем мы знаем через литературу, историю, музыку, искусство, мы должны
вобрать глубокий человеческий опыт, лежащий в основе всего этого. Мы должны
научиться общаться с людьми, которые произнесли эти слова, разделять их знания в
той мере, в какой наша жизнь отзывается на их жизнь и опыт. Мы должны также
помнить, что молитва, не ставшая жизнью, делается тусклой и унылой. Только если
молитвы, которые мы произносим, применять в жизни, они оживут и будут жить.
Всего один пример. Святой Филипп Нери был человеком вспыльчивым и истощил
терпение большинства монастырской братии. Настал день, когда кончилось его
собственное терпение. Он больше не мог выносить самого себя, поэтому пошел в
церковь, бросился ниц перед распятием и молил Бога даровать ему терпение. После
молитвы он вышел из церкви и встретил одного из братьев, никогда не причинявшего
ему неприятностей. Брат этот сделал ему обидное замечание. Филипп вспылил. Он
пошел дальше и встретил своего друга, поделился с ним своим негодованием и
получил в ответ резкий выговор. Он снова вспылил. Так случилось и в третий и в
четвертый раз, и наконец он побежал обратно в церковь, пал на колени перед
изображением Христа и сказал: «Господи, разве я не просил Тебя дать мне
терпение?» И Господь ответил: «Да, Филипп, и Я умножаю тебе случаи научиться
терпению». Так что видите, что между молитвенными славословиями и жизнью имеется
определенная связь, без которой молитве не оживет.
Есть и другой контекст наших молитв. Мы можем возносить наши молитвы в контексте
общественного богослужения. Тогда молитва может быть одновременно упорядоченной
и полной чувства, но это молитва общины, возносимая к Богу. Но есть контекст, в
котором наша молитва прямо связана и обусловлена Богом. Это - совершение