Беседы о блаженствах

Чистота сердца просветляет взор так, что мы смиренно видим Божие в грешнике сквозь все его грехи. Более того: мы его жалеем, понимая, что грехи эти приносят ему много больше зла, чем кому бы то ни было. Гугон I говорит, что именно поэтому грех должен вызывать сострадание, а не гнев.

Можно пойти и дальше. Можно увидеть, что всякое зло — лишь искаженное добро. Возьмем сексуального маньяка. Желания его не верны; но ищет он какого-то смутного подобия истинной любви. Даже человек, стремящийся к самой гнусной жизни, стремится к ~74~ жизни. Чистый сердцем увидит в любом зле то добро, которое оно исказило. Роман Сладкопевец говорит о блуднице, что только Христос может дать ей то, что она искала в прелюбодеяниях. Нечистая страсть была как бы неудавшимся опытом любви.

Очень легко и очень удобно думать, что зло — такая же независимая сила, как добро. Однако это неверно. У зла нет собственного бытия. За добром стоит всё, стоит Бог; за злом не стоит ничего. Как учит св. Фома Аквинат, у зла, говоря строго, нет причины. Оно неразумно, непонятно, бессмысленно. Если мы проникнем в сердцевину того, что являет себя как зло, единственно истинно существующее там будет добром. Ничто другое там быть не может, «ens et bonum convertuntur»[7].

Если мы очистим источник жизни в нас, мы сможем в любом положении видеть Сущее — Бога. Чистый сердцем находит в себе силу посмотреть прямо на что угодно и сказать: «Здесь тоже Бог». «Свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (см. Ин 1,5).

Глупо думать, что неба лучше всего достигнуть с повязкой на глазах. Иногда, по слабости, мы вправе чего-нибудь не видеть, но как жизненная философия это не годится. Мы не увидим Бога яснее, если сузим поле зрения.

Чистота сердца проясняет взор. Она прямо противоположна цинизму и мирскому здравомыслию. ~75~ Циник «видит насквозь» всё доброе и благое, и находит за ним мерзость; чистый сердцем видит насквозь зло, и находит за ним Бога.

Противоположно это и мнимой «невинности». Современный психолог Ролло Мэй различает два типа невинности: «Один из них в том, — пишет он, — что взрослый человек, часто поэт или художник, сохраняет детскую ясность зрения. Всё свежеет для него, всё ново и окрашено в яркие, чистые тона. Такая невинность порождает благодарное удивление и ведет к духовности» (Здесь поневоле припомнишь Честертона — Прим. авт.).

Другая невинность, по словам Мэя, ведет лишь к тому, чтобы закрывать глаза на всё неприятное.

Современному ученому вторит живший задолго до него св. Антоний: «Никто не может войти в Царство Небесное, не будучи испытан; устраните искушения, и никто не спасется». Традиция отцов-пустынников полагает, что духовно зрелый монах не бежит искушений, но борется с ними. Избегая зла любой ценой, мы теряем силу добра.

Если мы хотим такой чистоты сердца, которая даст нам силу ясновидения, мы должны не страшиться врагов, а принимать на себя их бремя. Тот же Ролло Мэй резонно замечает: «Стараясь быть хорошим, станешь не нравственным гением, а чистоплюем. ... Нравственная жизнь — сложная диалектика добра и зла». В этом мире можно стать ~76~ совершенным, если ты готов быть несовершенным. «Как я счастлива, — сказала св. Тереза, — что несовершенна к часу смерти».

Забывая об этом, мы обретаем такую веру и такую нравственность, которые просто невыносимы для истинно верующего, нравственного, духовного человека. Немалая часть нападок на христианство объясняется тем, что его так сильно опошляют. Настоящие духовидцы не могут этого вынести. Нравственность, слишком хорошо приспособленная к требованиям мира сего, лишена той запредельности, которая может поистине тронуть сердце.

Интересный пример — Артюр Рембо. Он писал недолго, но стихи его оказали на многих истинно религиозное влияние. Поль Клодель, например, говорит, что обязан ему своим обращением. Однако сам он искал озарений, исследуя не добро, а зло. Стихи, вдохновившие Клоделя, написаны тогда, когда он вел предельно грешную жизнь. Когда же он от нее отказался, он отказался (если верить Энид Старки) и от поисков Бога, ибо не мог подчиниться мелочной и мелкой религиозности своего детства.

Нелегко, а то и невозможно оправдать с христианской точки зрения ту «программу» предельного падения, которую предлагал молодой Рембо. Но нельзя и обойти этот знаменательный случай, предостерегающий нас. Наша «праведность» может оказаться более ~77~ отталкивающей, чем грех. Стараясь любить только «доброй» нашей стороной, мы ем, в лучшем случае, лишь колченогую, духовность.

Мы думаем о чистоте, как о чем-то мрачном и мучительном; но в странном тексте, который приписывают Гугону Сэн-Викторскому, чистота совести сравнивается с «подушкой для души». Обрести ее — как прийти домой, чтобы отдохнули усталые ноги. После тяжкой работы греха мы можем отдохнуть в чистоте сердечной. «Отдохните от того, чтобы делать», — переводит св. Иероним стих из Исаии.[8] Когда мы обретаем чистоту сердца, исчезает напряжение, даже если остаются и страдания, и духовная борьба.

Быть может, самый неудобный вопрос в том, к чему же мы стремимся. Если мы хотим лишь благопристойной, мирской «чистоты», нам незачем прямо смотреть на жизнь. Тогда мы не увидим Бога. Но Его ли мы ищем? Когда св. Фоме Аквинату было пять лет, он ошеломил учителя прямым вопросом о Боге, а позже, взрослым, сказал Христу, что ему нужен только Он. Но навряд ли, останавливая людей на улице, мы услышим от многих, что им нужен именно Бог.

Чем дальше мы от чистоты сердца, тем меньше стремимся увидеть Бога. Когда священник возглашает «Sursum corda»[9], нам не ~78~ часто приходит в голову, что сердце для того и создано. Если бы сердца наши были очищены от всего, что не сердце, они бы сами собой поднимались к Богу.

Когда это произойдет, все в нашей жизни встанет на свое место, все наши способности будут действовать, как замыслил Бог. Даже страдание сияет, если его видишь в Боге, ибо даже его принял Господь как цену за единение с миром.

Следуя св. Августину, св. Фома Аквинат учит, что человек «сарах Dei»[10]. В нем есть место для Бога, но лишь потому, что он способен выйти за свои пределы. Однако если он это сделает, он уже не будет защищен от самых опасных сил. Стремление к Богу очень похоже на то, которое влечет нас, скажем, разбить стакан. Старые сердцеведы совершенно справедливо приписывают нашей способности к гневу двойственное значение. Именно она позволяет нам сломать пределы, но становимся мы или мистиками, или разрушителями. Если мы поддадимся желанию увидеть Бога, мы должны помнить, что можем стать вандалами. И мистик, и вандал пылко стремятся порвать поверхностную реальность.

Таков парадокс сердечной чистоты. Она сродни и миру, и ярости. Миру она сродни, ибо исполнена истины — снят покров лжи, и мы беззащитны, открыты, словно силы ~79~ мнимостей, охранявшие нашу сердцевину, расслабились и уснули. Однако на волю выпущена неудержимая и непредсказуемая энергия. Эта энергия не противостоит естеству и ладу, но то, что зовут порядком и нормальностью, она сметает. Рембо был не прав, когда искал Бога в грехе, но он ошибся бы еще больше, если бы покорился тому, что считалось благопристойным.

Искусство и насилие несовместимы. Искусствo творит мир и порядок, впитывая насилие и зло; насилие же возникает там, где пытаются обуздать зло извне. На самом деле надо дистиллировать из яда целебную силу. Именно к такой алхимии призван христианин; именно это делает чистым сердцем. Он бесстрашно входит в самую суть драмы тварного мира, ибо сердце его, как сердце Христа, берет всю злобу и ненависть человека и претворяет их в пламя любви.

Бог видит, что всё «хорошо весьма», и «все хорошо» не само по себе, а потому что Бог его видит. Бог не «воспринимает», а творит красоту. Так и мы, в несравненно меньшей мере, Отворим красоту в минуты творчества. Художник не просто видит и «изображает», он создает. Христианин — художник тварного мира, поэт, композитор. Он увидел хотя бы отблеск Божиего Царства и уже не знает без него покоя. Не случайно художники бедны — им не до богатства. Не случайно они ранимы — им некогда и нечем защитить себя. Они раскрыты, они безнадежно беззащитны. ~80~ Иногда они яростно гневаются на себя или что-нибудь иное, но проклясть, отринуть, извергнуть они не могут. Их дело — смотреть, а не судить.