Страница 12 из 13
Конечно, далеко не каждый христианин может стать художником или поэтом в обычном смысле этих слов. Христианское искусство, большей частью, просто ужасно. Речь идет об ином: мы, как художники, гонимся за неотступным видением. То, что мы прозрели, никак не укладывается в расчеты здравомыслия. Сила света, красоты, истины подчиняет нас себе, и мы, почти против воли, вынуждены нести ее в мир.
Блаженны чистые сердцем, ибо они не заперты в темнице своего падшего «я». Даже если они хотят, чтобы их «оставили в покое», им это не удается, они слышат голос возлюбленного:
«Я сплю, а сердце мое бодрствует; вот, голос моего возлюбленного, который стучится: «отвори мне, сестра моя, возлюбленная моя, голубица моя, чистая моя!» (...) Я скинула хитон мой; как же мне опять надевать его? Я вымыла ноги мои; как же мне марать их? Возлюбленный мой протянул руку свою сквозь скважину, ~81~ и внутренность моя взволновалась от него. Я встала, чтобы отпереть возлюбленному моему, и с рук моих капала мирра, и с перстов моих мирра капала на ручки замка».
(Песн, 5, 2-5.)
~82~
Глава XI. Блаженны миротворцы, ибо сынами Божиими нарекутся
Блаженство миротворцев тесно связано с блаженством чистых сердцем, потому что мир и чистота нерасторжимы. Истинный мир духовный бывает лишь у чистых сердцем, а без такого мира не сумеешь примирить других.
У отцов-пустьнников есть одно предание: три христианина посвятили свои дела Богу. Один решил мирить людей, другой помогать бедным, третий ушел в пустыню. Первый не смог утишить мирских ссор и в унынии пошел ко второму; тот тоже плохо справлялся со своим делом. Они отправились к третьему, в пустыню, и спросили, как им быть. Он помолчал, налил воды в чашу и сказал им: «Глядите». Сперва вода была неспокойной, потом сравнялась, и они увидели в ней свои лица. Тогда он сказал им: «Точно так же тот, кто живет среди людей, не видит своих грехов, ибо не знает покоя. Но если он узнает покой, он увидит себя».
История эта учит не только тому, что мирить людей может лишь тот, кто сам обрел покой. Она учит и другому: мир тесно связан с самоосознанием, без которого невозможны столь насущные добродетели, как смирение и надежда на Бога.
~83~
Такое самоосознание бывает лишь у милостивых. Пока наше зрение не очищено милостью к ближним, мы не сможем увидеть себя в тихой воде смирения, и будем печься лишь о том, чтобы наш мнимый образ был как можно привлекательней. Этот путь ведет не к миру, а к душевной болезни[11].
Путь к миру — приятие правды. Все то, чего мы не видим в себе, становится нашим врагом. Эти отброшенные свойства быстро обретают воплощение в тех, кто нас окружает. Не всякая вражда вызвана именно этим, но это играет большую роль в том, что мы не ладим с ближними.
Только полная правда может породить истинный мир. Но природа наша раздроблена и искажена. Правда о нас — неполная искаженная правда. Чтобы она стала полной, нужно искупление, нужен крест.
Как обычно, здесь необходимо знать одну парадоксальную психологическую истину. Если мы будем слишком сильно стремиться к «миру душевному», мы утратим и тот, который у нас был. Умиротворенность начинается с того, что мы принимаем ее отсутствие. Когда мы тревожимся, попытка избавиться от «нервозности» ничего не даст, она только прибавит новый повод для беспокойства. Когда мы в депрессии, незачем усиливать ее, страдая от того, что мы в депрессии.
~84~
Возложить на Господа заботы свои — совсем не то же самое, что любой ценой избавляться от волнений. Мир во Христе — субъективное чувство. Мы, в буквальном смысле этих слов, отдаем Христу наши заботы и волнения. Христос же дает нам мир, «который превыше всякого ума» (Флп 4, 7); только Он может соединить и утешить наши раздробленные души.
Но этот мир неотторжим от Креста. Отдаваясь Ему, мы, по удивительному слову «Облака неведения», предаемся «на волю врагов». Нельзя обрести мир и бороться с внешними невзгодами.
Следует напомнить в этой связи, что в Евангелиях мир властно провозглашается, а не медленно вырабатывается. Евангельский мир — не отсутствие забот; он положителен, тверд и весом. Христос говорит Апостолам: «Мир оставляю вам, мир Мой даю вам» (Ин 14, 27) — и посылает их нести весть о мире («мир дому сему» Лк 10, 5). Мир этот столь ощутим, почти реален, что если в доме его не примут, он как бы отскочит назад, к Апостолу. Привычное приветствие «Шалом» становится властным провозглашением истины Божией, которая не в пример сильнее психологических, эмоциональных, социальных факторов. Возвещая мир, мы возвещаем животворящую силу Божию в самой сердцевине неправды и греха. Миротворцем станет лишь тот, кто, во Христе и в Церкви, покорится Господню слову. Только тогда, в таком послушании можем мы передавать мир другим.
~85~
Необходимо уточнить, что здесь и речи нет о хлопотax, об активной деятельности. Порой такая деятельность нужна, но к миротворчеству она не имеет никакого отношения. Миротворец ничего не улаживает, не ищет удобных компромиссов, — он просто возвещает, что раздробленная действительность побеждена Божией цельностью. Здесь и речи нет об уступках или попустительстве. Целостность Божия вмещает все, что есть. Ничего не надо отбрасывать, кроме лжи. Мир, который мы возвещаем, так полон, что может на первый взгляд показаться противоречивым. Церковь (по слову Ватиканского собора — «germen unitatis»[12]) должна по самой сути своей быть сложной, разносторонней, парадоксальной, как породившее ее Слово. Мы не достигли бы мира, спрямляя сложности жизни. Вот почему христианин не может «принимать чью-то сторону». Вот почему Церковь предостерегает от частной истины, ереси. Дело Церкви — находить доброе в бесчисленном множестве ситуаций, мнений, людей, которое представляет ей реальный путь. Когда св. Августин отправлялся на проповедь в Британию, папа Григорий Великий настоятельно просил сохранить как можно больше языческих построек и церемоний, придав им христианский смысл, чтобы люди не были слишком удивлены и оскорблены[13]. Наша цель — утверждать, а не отрицать и противоречить.
~86~
Конечно, это никак не значит, что мы должны принимать любое мнение. Когда это необходимо, Церковь предает анафеме мысли и учения, которые признает неверными. Однако она отрицает их именно потому, что они узки, односторонни, и противопоставляет им не столь же узкую, не противоположную мысль, а Божию правду в ее целостности. Заметим, что в большей части догматических постановлений анафемы изложены много точнее, чем положительное учение, а точность, содержащаяся в нем, мистична и таинственна, и похожа скорее на правило, которое надо запомнить, чем на мнение, которое можно обсуждать.
Самый опасный соблазн во всяком споре — вцепиться в свое мнение и подчеркивать его несовместимость с мнением противника. Так бывает и у церковных людей; но Церковь никогда этим не удовлетворится. Апостол Павел даже усматривает промыслительную ценность в существовании ересей (см. 1 Кор 11, 19). Чтобы стать мудрым христианином, надо узнать все другие школы мысли. Внимание к разнообразию мнений и должно отличать христиан от еретиков и сектантов. Даже отвергаемые нами взгляды что-то вносят в наше мировоззрение.
В XII веке на юге Франции обрела огромную силу альбигойская ересь, и Церковь не могла с нею сладить, пока Диего и Доминик не стали проповедовать по-новому. Проповедь их поражала тем, что она во многом походила на ~87~ еретиков. Чтобы спор стал плодотворным, наши отцы глубоко вникли в то, в чем согласны с противником. Это была не хитрость; просто они признавали, что у еретиков есть нечто, весьма полезное для Церкви. И альбигойская ересь, и нищенствующие монашеские ордена отвечали на одну и ту же потребность христианства.
Это очень важно сейчас, в ХХ веке. Карл Ранер писал в 1953 году: «Тот, кто пришел к католичеству из другой конфессии, приносит с собой очень много истинных христианских ценностей. Он должен внести их в дом Отца, обогащая Церковь. Очень хорошо, если можно понять, что человек был прежде протестантом. Не надо отбрасывать свое наследие; надо помнить, что тебе препоручено передать его вселенской Церкви».