Страница 10 из 60
людей никогда не будет мне врагом; он может
оказаться хищным зверем, он может поступить
жестоко, он может поступить безумно, но я-то знаю,
что у нас один и тот же Отец, что каждый из них —
из нас — равно любим, и что нет врагов... Вам может
показаться, что такая реакция, такой ответ души
на этот короткий и простой отрывок из Евангелия
— детскость, незрелость, — пусть; но я и сейчас
думаю то же самое, после того как прошло сорок
пять лет или больше. И это одно из самых основных
открытий, которые можно сделать в Евангелии:
обнаружить, что мы все для Бога — дети, свои;
чужих нет.
Читая дальше, я обнаружил
вторую черту. Опять-таки, опыт жизни, хотя не
длительный и не очень сложный, явно показывал,
что до человеческого достоинства мало кому есть
дело. И вдруг я обнаружил, что Бог относится к
человеку с глубочайшим уважением, относится
к нему не как хозяин к рабу, не как языческий бог к
людям, которые ему подвластны, но совершенно
по-иному, — и это меня поразило в притче о блудном
сыне (Лк. 15, 11-32). Меня поразила одна фраза и один
образ: образ отца. Отец видит издали, как идет
блудный сын, который от него отрекся; причем
отрекся жестоко, беспощадно, так, как мы
отрекаемся порой в молодости, потому что не
чувствуем глубины раны, которую наносим. Ведь
подумайте о словах блудного сына в начале этого
рассказа: Отче, дай мне теперь то, что будет моим
достоянием, когда ты умрешь... Такая мягкая,
простая фраза, но если ее перевести на более
резкий язык, это же просто значит: Старик, ты
зажился; мне некогда ждать, пока ты умрешь и я
унаследую плод твоих трудов; ты стоишь на моем
пути; я хочу быть свободным и богатым. Сговоримся
на том, что ты — умер для меня, и давай мне то, что
мне причитается, и забудем друг о друге... И вот
этого сына, который совершил как бы
метафизическое убийство над отцом, который отца
просто исключил из жизни, этого сына ждет отец.
Когда он его видит, он спешит ему навстречу;
падает ему в объятия; целует его; и дальше идет
разговор. В течение всего своего пути блудный сын
повторял свою исповедь: Отче, я согрешил против
неба и перед тобой, я уже недостоин называться
твоим сыном, прими меня, как наемника, в свой дом...
Я не знаю, обратили ли вы внимание на то, что отец
ему дает сказать все начало этой приготовленной
исповеди; он ему позволяет, ему, который его
исключил из жизни, извел, он ему позволяет
назвать его отцом; он ему позволяет сказать,
что он согрешил и на небо, и перед ним; он ему дает
сказать, что он недостоин называться его сыном; и
тут он его останавливает: потому что недостойным,
блудным сыном этот юноша может быть; но
перестроить отношения так, чтобы стать достойным
рабом — никогда. Этого любовь никогда не
допустит, это — невозможная вещь. Пусть он будет
недостойным сыном, но он остается сыном — этого
не снять, не загладить.
И тут меня поразило, как
Бог относится к нашему достоинству; поразило,
что, действительно, по отношению к каждому из нас
Он Себя ведет так же: что бы ни случилось в жизни,
как бы мы ни поступали, когда мы к Нему подходим и
говорим: перестроимся; сыном я уже больше не могу
быть, а войдем в какой-то договор; я буду Тебе
слугой, я буду Тебе рабом, я буду Тебе наемником,
— Бог говорит: Нет, не можешь: ты Мой сын.
И это страшно важно,
потому что минутами кажется: было бы настолько
проще именно перестроится, именно вступить в
новые отношения, которые ничего особенного не
требуют. Прочтите у аввы Дорофея [2] то, что он говорит об отношении
раба, наемника и сына: раб трудиться из страха,
наемник — ради оплаты; это все — договор. Сын —
на других началах; за любовь не заплатишь,
отношения между людьми не выкупишь ничем, не
только деньгами. То, что должно идти от сердца,
нельзя заменить тем, что идет от труда твоих рук;
нельзя сказать человеку: я тебя всем обеспечу, а
уж сердце мое тебе не принадлежит... И вот здесь
Бог требует от нас, требует беспощадно, с
беспощадностью любви, которая знает, что есть
вещи, которых купить нельзя или продать нельзя,
Он требует от нас достоинства, полного
человеческого достоинства; причем Он как бы
подчеркивает, что грех, совершённое отречение не
разделило отца от сына; сын ушел, — отец остался; он остался верен
до конца.
И мы находим того же рода
мысль при встрече Христа с апостолом Петром у
Тивериадского озера (Ин. 21, 15-17). Трижды отрекся от
Него Петр, трижды спрашивает его Христос не о том,
стыдно ли ему, жалеет ли он об этом, кается ли... Он
только одно спрашивает: Любишь ли ты Меня?.. И
когда на третий раз, наконец, апостол понимает, в
чем острие вопроса, — ведь вопрос этот ставится
перед лицом троекратного отречения не знаю я
Этого Человека (Мк. 14, 71), — он с грустью Ему
говорит: Ты все знаешь, Господи, Ты знаешь, что я
Тебя люблю. Ты все знаешь, Ты знаешь, что я
отрекся, ведь Ты взглянул на меня перед тем, как я
выходил и заплакал горько за пределом двора
архиерейского, — но Ты тоже знаешь мою любовь... И
вот здесь Христос обращается как бы насквозь,
через грех, к тому потаенному сердца человеку
(1 Пет. 3, 4), в котором есть жизнь и в котором есть
сыновнее достоинство любви.
И то же случается с
женщиной, взятой в прелюбодеянии (Ин. 8, 3-11), когда
Христос спрашивает пришедших обвинителей: Кто
первым бросит в нее камень, зная, что он сам без
греха? И когда они все ушли, Он говорит: И Я
тебя не осуждаю, иди и впредь не греши... Он не
отпускает грешницу обратно в мир с тем, чтобы она
вернулась к своему прежнему греху; Он отпускает
обратно в жизнь женщину, которая вдруг
обнаружила, что грех и смерть — одно и то же; и Он
обращается не к грешнице, которая в ужасе стояла
перед людьми, хотевшими ее побить камнями, а к
тому живому человеку, который глубже ее греха
еще был жив и способен на чистоту и на жизнь.
И вот это тогда меня тоже
поразило: люди могут друг друга унижать, люди
могут не признавать достоинства другого
человека, — Бог всегда его признает; и требует
его, и как бы вызывает его каким-то чудом из тех
глубин, где оно зарыто, куда оно ушло, как будто
град Китеж потонувший.
И еще, если подумать о
Христе: в тех годах поражения, унижения [3] — изумительное открытие, что
мы, люди, проигравшие войну, потерявшие родину,
близких, может быть, честь в каком-то
отношении, право на человеческое восхищение или
уважение, — мы вдруг оказались перед лицом
Христа, Каким Он не переживался раньше: Христа,
Живого нашего Бога, Который по любви к человеку,
по собственному почину, свободно, без
принуждения сошел в самую глубину той бездны, в
которую мы против воли, в отчаянии были
погружены... Оказывается, что Бог по любви к нам
захотел стать беспомощным, уязвимым, презренным,
побежденным; истощена Его слава, Он явился в
образе раба (Флп. 2, 7), пожил среди людей в самом
позорном виде, умер, как простой преступник, — и
ни один человек, который уходит в глубину этого
человеческого ада пораженности, раненности,
унижения, презренности не оказывается ниже
своего Бога: еще глубже, чем он, в этот ад сошел
Спаситель Христос до него. Оказывается, что наш
Бог таков, что мы можем перед Ним не стыдиться ни
беспомощности, ни ран, ни унижения — ничего; Он
все это принял на Себя, Он всему этому приобщился,
чтобы иметь возможность и право с нами быть, где
бы мы ни оказались: не во грехе, но во всех
последствиях греха.
И если Бог может сойти в
эти глубины, оказывается, что достоинство
человека — не в славе, не в величии, не в победе,
не в успехе, ни в одном из этих критериев, которые
служат для оценки человека в обычной жизни; можно
быть подонком — и обладать всем достоинством
человеческим. (Когда я говорю “подонком”, я хочу сказать:
в глазах людей). Христос родился в побежденной,
оккупированной стране, презренной, затоптанной,
в порабощенном народе, в сословии, которое ничем
не было славно, — и сохранил все величие
Божественное. Значит, можно сохранить
достоинство человека, где бы ты ни оказался, на
какой глубине этого поражения и сокрушения ты бы
ни оказался. Это еще была вещь, которая тогда меня
поразила, потому что она относилась
непосредственно к жизни, к тому, что мы собой
представляли, к тому, как на нас люди смотрели: