Страница 9 из 60
станет этой истиной бить других; но ведь Церковь
знает, что существует огромное число людей,
которым нравственность дается нелегко и которые
будут бить этой истиной. Кроме того, я не понимаю
одного: какое право Вы имеете считать себя богаче
других? Какое право Вы имеете жалеть других? Я
вовсе не хочу, чтобы Вы меня жалели!!! Вы —
священнослужитель, а я — неверующий человек; я
вовсе не считаю себя "беднее" — почему же Вы
меня жалеете?? Это до некоторой степени
оскорбительно!
Митрополит Антоний: Я
с Вами абсолютно согласен, но скажем так:
Анатолий Максимович, я Вас абсолютно не жалею, я
бы сказал даже, что я кое в чем Вам завидую: Вы
гораздо умнее меня, Вы образованнее меня, и в
хорошем смысле я могу Вам завидовать в этом; но я
Вас, простите, очень люблю; и если у меня есть в
душе что-то, что меня радует, вдохновляет, я был бы
очень счастлив с Вами этим поделиться — не
потому, что это мое, или не потому, что я лучше, а
потому, что Вы со мной делитесь своим опытом,
знанием, умом, — хотел бы и я поделиться вот этой
искоркой, которая для меня есть радость и жизнь.
Вот в этом смысле и у Вас, и у меня есть
естественное желание этого общения.
Анатолий Максимович:
Конечно! Но это диалог, это вовсе другое дело, это,
по-моему, то, чего нам нужно добиваться!
Митрополит Антоний:
И должно добиваться, и это постепенно нарастает.
Мне сейчас вспоминается: когда Русская Церковь
была принята во Всемирный Совет Церквей, нас
попросили сказать слово по этому случаю. И один
из епископов Русской Церкви встал и сказал очень
короткое, живое слово, где между прочим выразил
такую мысль: Православная Церковь сохранила, как
нам кажется, в неприкосновенности залог веры Древней Церкви.
Может быть, мы не развили его, может быть, он в
наших руках оставался, как сокровище, которое не
использовано; но, — говорил он, — это сокровище
не нам принадлежит, а всем, кто здесь собран. Мы
вам со своей стороны приносим то, что у нас есть;
возьмите его, оно — ваше, и принесите те плоды,
которых мы по своей косности не сумели принести...
И мне кажется, что каждый человек по отношению к
другому может так поступить. У вас одно, у меня
другое, у кого-то еще — третье; если мы, с верой
друг во друга, с верой в то, что каждый из нас
способен вырасти в еще большую меру через
общение, делясь с другим, будем друг ко другу
подходить, тогда, действительно, мы будем
обогащать друг друга, тогда вопрос о терпимости
не встает. Речь не идет о том, чтобы вы меня
переубедили или я вас, а речь идет о том, что и в
вас, и во мне есть что-то, что нам очень дорого, — и
нам радостно друг со другом поделиться. Если бы
только люди могли так думать, и верующие и
неверующие! — потому что, в конечном итоге, как Вы
говорили, тоталитарное государство и
тоталитарная Церковь одинаково безнравственно
относятся к этой теме истины, которая никому в
частности не принадлежит, а всем принадлежит.
Анатолий Максимович:
Значит, как священнослужитель Вы будете всячески
способствовать внедрению терпимости до тех пор,
пока этот вопрос не исчезнет вообще, — так ли я
Вас понял?
Митрополит Антоний:
Сколько могу — да, и сколько у меня самого хватит
терпимости, потому что я, конечно, тоже заражен,
ну, хотя бы страстностью: я страстно
переживаю свои убеждения, и поэтому мне
приходится быть очень осторожным, чтобы не
кидаться, как дикий зверь, на других людей!
Анатолий Максимович:
Большое Вам спасибо, митрополит Антоний!
[1]
Серия бесед,
прозвучавших в религиозной программе Би-би-си на
русском языке в 1972 году. Анатолий Максимович
Гольдберг (1910-1982) – сотрудник русской службы
Би-би-си. (Здесь и дальше примеч. сост.)
[2]
Блаженный
Августин (354-430) - епископ Иппонский (Северная
Африка), учитель Церкви, виднейший богослов и
писатель христианского Запада.
[3] Персонаж рассказов итальянского
писателя Дж. Гуарески (1908-1968).
О
Евангельском благовестии
Митрополит
Сурожский Антоний
О
ЕВАНГЕЛЬСКОМ БЛАГОВЕСТИИ [1]
Мы привыкли говорить, что
Евангелие — благая весть, что Христос в
жизнь, в мир принес такую весть, которая
превосходит своей красотой, смыслом, творческим
"напором" всякую другую. Но когда
спрашиваешь людей: в чем благая весть в твоем
опыте? как ты ее определишь? как ты видишь ее,
например, в истории святых апостолов? — то
большей частью четкого ответа не получаешь. Я
этот вопрос ставил часто; и получал ответы
“богословского” — в кавычках — содержания:
примирение с Богом, прощение грехов и многое
другое; и все это правда; и так часто чувствуется,
что это — объективная правда, но не для
говорящего. Не в том смысле, что это неправда, а в
том, что если было бы только это, для говорящего
это не было бы благой вестью, которая перевернула
его жизнь, которая настолько полна новизны, что
все через нее сделалось новым.
Последние годы я себе
ставил этот вопрос; и долго искал одного
какого-нибудь ответа, именно такого слова,
которое в себе содержало бы все, — и не нашел.
И поэтому я хочу сделать попытку сейчас
высказать вслух продуманное и пережитое и
предложить вам разные элементы, разные моменты
этого благовестия, этой радости евангельской,
как она мне представилась.
Тут я хочу сделать
оговорку, что людям, родившимся в верующей семье,
воспитанным в вере, людям, которые всегда были
верующими и жили этим, порой труднее найти, в чем
это благовестие, потому что эта благая весть
всегда в них жила, всегда была вокруг них, всегда
была с ними. Не с чем ее сравнивать; не было такого
момента, когда что-то случилось, после чего все
стало ново, все заискрилось новой красотой,
все осмыслилось. Те, наоборот, которые были
неверующими (крестили их до этого или не крестили
— неважно), часто могут уловить какой-то момент и
какое-то событие, которое действительно донесло
до них эту благую весть, которое принесло в их
жизнь что-то настолько новое, что стало возможно жить,
а не только влачить какое-то существование, не
только существовать по необходимости.
И вот я вспоминаю первую
свою встречу с Евангелием. Я с Евангелием не
встречался до пятнадцатилетнего возраста: и в
руках не держал, и не читал, и не знал ничего о нем,
кроме того, что приходилось воспринять
понаслышке и без всякого интереса. И когда
впервые мне пришлось читать Евангелие, меня
поразили некоторые особенности этого
благовестия, а затем к ним прибавились и другие, о
которых я тоже хочу сказать, хотя они не
относятся к этому первому, поворотному пункту
жизни.
О жизни, к
пятнадцатилетнему возрасту, я знал, что она
жестокая; я знал, что пощады от человека или от
жизни ожидать не надо; я знал, что естественный
враг человеку — его ближний, я знал, что
единственный способ прожить — это стать
настолько бесчувственным, железным, чтобы ничего
не могло проникнуть в душу. И я тоже знал, что,
воспринимая жизнь так, можно в себе нести не
только сознание, но физическое ощущение
мертвости, что можно ходить, как труп, среди
других людей, и что все сводится к этому. Об
обстоятельствах, при которых я читал Евангелие, я
сейчас не буду говорить; но одна из первых вещей,
которая меня поразила, когда я встретился с
евангельским словом, словом, которое Бог говорит
человеку, — это слова о том, что Бог сияет Своим
солнцем на добрых и на злых, на благодарных и
неблагодарных, на любящих и ненавидящих, что для
Него все люди — Свои (Мф. 5, 44-46). Мы Ему можем быть чужими, но
Он нам — свой; мы можем от Него отвернуться и
оказаться предателями в самом последнем смысле
слова, а Он останется верным до конца (до
какого конца — мне еще было неясно тогда, потому
что это было только начало евангельской повести;
я потом открыл, какой это конец). И я помню, каким
это было откровением. Откровение заключалось вот
в чем: я окружен людьми, которых я всегда считал
прирожденными врагами, опасностью для жизни,
опасностью для цельности души; и вдруг
оказывается, что этих людей любит Бог, как отец
любит своих детей, — и меня тоже! Помню, я в первое
утро после чтения вышел, смотрел вокруг себя с
изумлением на всех людей, которые шли по улице,
спешили на поезд, на работу, и думал: Какое чудо!
Они, может, не знают, что они Богом любимы без
разбора, а я это знаю, и они мне больше не могут
быть врагами... Что бы они ни сделали по отношению
ко мне или к кому бы то ни было — ни один из этих